Слуга праха
Шрифт:
Я почувствовал во всем теле легкую дрожь, но сохранил прежнюю форму и твердо стоял на ногах.
«Ребе, — заговорил я. — Ты сказал, что он убил ее. Это правда? Я расправился с теми, кто поднял на нее руку».
«Изыди, дух!»
Старик закрыл лицо руками и отвернулся. Потом он вышел из-за стола и принялся ходить вокруг меня, снова и снова, точно заклинание, повторяя те же слова. Голос его окреп, приобрел твердость и звучал все громче и громче, а руки так и мелькали у меня перед лицом. Я чувствовал, что слабею. По щекам текли слезы.
«Почему, ребе, ты утверждаешь, что он убил Эстер? Расскажи мне все, и я отомщу за нее. Я наказал наемных убийц. О Бог наш Саваоф, Господь воинств небесных! Яхве велел Саулу и Давиду уничтожить всех: мужчин, женщин, детей. Саул и Давид повиновались и исполнили его волю. Так неужели мне не следовало убивать грязных мерзавцев, которые лишили жизни невинное создание?»
«Изыди, дух! — снова закричал старик. — Пропади пропадом! Изыди! Изыди! Я не желаю иметь с тобой дела! Возвращайся в прах!»
«Я ненавижу и проклинаю тебя!» — хотел ответить я, но с губ моих не сорвалось ни звука.
Я начал медленно растворяться в воздухе. Все, что я собрал воедино, создавая свой облик, постепенно исчезало, как будто его уносил ветер, внезапно ворвавшийся в комнату.
«Убирайся, дух! — не унимался старик. — Прочь! Прочь из моего дома! Прочь от меня!»
И вновь меня окружила темнота, но мысли продолжали крутиться в моей голове.
Я не перестал существовать. Я не мог этого сделать.
«Мы еще встретимся, старик», — подумал я.
Я вдруг увидел сон — совсем как при жизни, как будто я уснул, и разум мой был распахнут настежь.
«Нет, Азриэль, нет, — сказал я себе. — Лучше исчезнуть, чем смотреть сны».
Тем не менее передо мной возникло лицо Самуила, я увидел улицы Страсбурга, объятый пламенем дом со всеми книгами и свитками, и услышал собственный голос: «Возьми меня за руку, повелитель, и унеси с собой в небытие…» Будь ты проклят, Самуил! И этот старик тоже.
Будьте прокляты, все мои повелители!
С вершины холма я смотрел на маленький городок Страсбург. Видел я его не так хорошо, как в прежние времена.
Тем не менее он находился передо мной. Я знал, что евреи, живущие там, страдают. Я был одним из них и в то же время не был. До меня доносился перезвон колоколов, столь же безапелляционный и надменный, как и люди, точнее, убийцы, выходившие из церквей. Но молчаливое небо ничем не отличалось от того, что я видел шесть столетий назад, когда эфир не переполняли всевозможные звуки. Тишина стояла и сейчас. Наверное, поэтому я так отчетливо различал колокольный звон.
«Азриэль…»
Незнакомый голос позвал меня по имени, потом послышалось бормотание и пронесся легкий ветерок. Невидимые в туманной дымке духи приближались, окружали меня все плотнее, будто ощущали мою слабость, страхи и страдания.
«Азриэль…»
Толпа становилась все гуще — это были жадные, завистливые души мертвых, обреченные вечно скитаться по земле.
Нет, пусть уходят и не мешают мне вспоминать.
Я должен был все выяснить. Мне следовало пробраться сквозь их толпу, как я протиснулся между людьми на улице, чтобы Эстер увидела меня. Я должен был вспомнить… Должен…
На мгновение я вновь отчетливо предстал перед ребе, и он показался мне настоящим великаном, а голос его звучал громче бури.
«Убирайся, дух! Я приказываю!»
Лицо старика сделалось багровым от ярости.
«Убирайся, дух!» — в который раз повторил он.
Его слова ударами сыпались на меня, причиняя жгучую боль, словно плеть. А мне так хотелось тишины. Раз уж мне не суждено пребывать в мире и покое, пусть наступит тишина и тьма окутает меня.
«Все могло сложиться и хуже, Азриэль», — подумал я.
Да, могло сложиться и хуже.
Плохо быть побитым, но еще хуже погубить невиновного и ненавидеть так, что сводит скулы и рот кривится в усмешке.
17
Мне следовало сделать несколько вещей. Во-первых, покинуть эту комнату целым и невредимым и проследить за Грегори. Я находился в теле и был прилично одет. В таком виде я мог свободно разгуливать по улицам Бруклина и задавать людям интересующие меня вопросы, чтобы лучше узнать и понять этот мир.
Во-вторых, мне требовались подробные сведения о Грегори Белкине и его Храме разума. Так почему бы не порасспрашивать прохожих? Внешне я не отличался от обыкновенного человека и поэтому мог вместе с другими смотреть телевизор в какой-нибудь таверне. Короче говоря, я рассчитывал с толком провести вечер, вместо того чтобы позволить старому ребе лишить меня человеческого облика и бросить в пустоту.
Во всяком случае, не стоило терять время и взывать к моему богу.
Не пристало Служителю праха обращаться к богу, ибо с тех пор, как много лет назад я сделался тем, кто я есть, и попал во власть зла, моего бога никогда не оказывалось рядом. Служитель праха, обрушивший проклятия на голову Самуила, вряд ли вообще помнил о моем боге, поскольку забыл, что значит быть человеком. Мой бог мог считаться по-настоящему моим только в те далекие времена, когда я обычным человеком жил и умер в Вавилоне.
Стыдно признаться, но при мысли о Самуиле я вспоминаю прежде всего о гордости, которую испытывал, о том, как лестно мне было воображать себя самым талантливым и искусным помощником мага, духом необычайной силы, которому известны все секреты магии, и в то же время человеком, знающим, как этими секретами воспользоваться.
Все воспоминания о смертной жизни ушли из памяти. Я даже не помнил, кто повелевал мною до Самуила, хотя, конечно, со времен Вавилона добросовестно служил многим и пережил всех.