Чтение онлайн

— Я тебя понимаю, — тихо сказал я. Мне совершенно искренне было жаль Алана.

— То есть, фактически ты служишь Свету лишь потому, что хочешь добиться прощения для своих родителей? Но как же тогда быть с абсолютной убежденностью в самом благом начинании вашего дела? Получается, что ты обманываешь?

— Вовсе нет. Я же тебе говорил, что много чего успел обдумать. Я искренне верю, в дело Света. Да, своим теперешним служением, сопряженным с возможностью моей смерти, я завоевываю прощение для родителей, — он говорил как-то неискренне, будто повторяя однажды заученный текст. Механически, что ли, безразлично. — Но это вовсе не значит, что как только мои родители станут свободными, я отрекусь и перейду на сторону Тьмы. Вполне вероятно, что я откажусь от дальнейшей полевой работы. Я хочу жить, и не скрываю этого. Еще меньше мне захочется рисковать собой, когда родители окажутся рядом. Но, вместе с тем, оставив эту работу, я, своей жизнью, своими делами и помыслами, все равно буду служить Свету. Я предан ему абсолютно и безраздельно. Не будь мои помыслы искренними, никто бы не дал мне возможности работать, заслужить прощение.

Алан замолчал. После его рассказа все запуталось еще сильнее. Свет, Тьма — красивые ярлыки, за которыми, судя по всему, может скрывать что угодно. И вот так, в течение простого разговора, вряд ли можно было разобраться и хотя бы для себя решить — на чьей стороне правда. Алан был прав — нужно было жить в этих условиях, видеть конкретные дела сторонников каждой фракции, и уже для себя решать.

Зато мотивация друга стала мне куда ближе. Спасение родителей куда понятней, некоего мистического "дела Света", о котором, так много с жаром, раньше говорил Ал.

Я верил Алану, ведь он был моим другом. И не сомневался, что когда он говорит о том, что выбрал правильную сторону, так оно и есть.

То, что Алан говорил, выглядело вполне логично. Не, скажем "демократия" и "коммунизм", а Свет и Тьма. Но было нечто, меня смущающее. Будь эти слова, всего лишь словами, не имеющих под собой ничего, люди, за долгие годы, смогли бы разглядеть истинную сущность вещей. Они бы увидели обман, и назвали вещи своими именами. Свет есть Свет вовсе не по названию, а по своей сути. Выходило так.

И пускай Алан сказал много слов, о чести Темных. Утверждение само по себе звучит нелепо! Да, у темных может быть честь, но они понимают ее по-своему. Так как захотят. И меняют, наверняка, в угоду момента. Не исключено, что он просто пытался оправдать родителей, прежде всего, в своих собственных глазах. Не исключено, что и я на его месте вел бы себя так же. Начал бы стесняться родителей, пути, который они избрали, и пытался бы их всячески выгородить.

Будь я на месте, Алана, вел бы себя так же. Если бы что-то случилось с папой или мамой, я бы сделал все, что в моих силах, лишь бы выручить их. И неважно, чтобы мне пришлось для этого сделать, на что пойти. Если и стоит за что-то рисковать своей жизнью, то за то, или за тех, кого всем сердцем любишь. Но для Алана все было гораздо сложнее. Если ему все удастся, то не исключено, что с родителями они уже никогда не станут близки, а, при определенных обстоятельствах, и вовсе могут стать врагами. Которые никогда не примут твою сторону, а между вами навсегда установится незримая граница. Как с этим жить дальше? Смогут ли они принять выбор сына? Смогут ли жить с человеком, исповедующим совсем другие, противные их собственным, идеалы? Который, в случае войны, окажется по другую сторону баррикад. Смогут ли люди, принять такого сына или нет, и сможет ли он сам принять их теперь?

Я не удержался и спросил об этом у Алана, хотя и понимал, что зря так поступаю.

— Я много думал об этом, — ответил Алан. — Сначала родители обрадуются свободе, обрадуются мне. Но потом узнают, какой ценой досталась эта свобода и благополучие. — В темноте было слышно, как сейчас, от бессильной злости, скрипят зубы друга. — Я не знаю, как они это воспримут. Хочу верить, то все будет, как прежде, и понимаю, что вряд ли так получится. Что будет потом, не имеет значения — главное вытащить их, а там, я согласен принять любое их решение. Пусть даже изгнание. Это того стоит.

— А что это за тюрьма такая? — спросил я.

— Это не просто тюрьма, это настоящий Ад в миниатюре. Туда отправляются противники Света. Там они проживают жизнь, полную мук.

— Их пытают? — я разинул рот от удивления. Как-то не вязалось такое наказание, в моем представлении, с делом Света.

— Не совсем. Пленников, раз за разом, заставляют переживать худшие поступки их жизни. Заново вспоминать вещи, за которые когда-либо было стыдно. Надсмотрщики считают, что только так, можно подтолкнуть преступников к искреннему раскаянию и, в конечном итоге, смирению. Только представь, когда вся твоя жизнь состоит из одних грехов. Когда ты постоянно живешь в плену поступков, которые старался забыть всю жизнь, которые старательно искупал. Чем тяжелее грехи, тем хуже жизнь. Многие люди сходят с ума от этого.

— Но ведь есть люди, которые совершают ужасные поступки, и никогда не раскаиваются в совершенном.

— На них тоже находят управу. Для убийц, погрязших в грехе, воссоздают сцены убийств, где на месте жертв родные люди. Тех, кого ему станет страшно убивать. Или убийца увидит на месте жертвы самого себя. И станет убивать себя раз за разом, испытывая на себе все страдания жертвы. От этого нельзя скрыться. Подобные, как это называют в тюрьме, испытания, абсолютно реальны. Человек не осознает, что это всего лишь морок. Для него, это самая взаправдашняя реальность, из которой не вырвешься.

— Ну, а если в тюрьме окажется праведник, который просто встал не под те знамена?

— Нет в жизни людей, которые ни о чем вообще не жалеют. Такие, даже самые мелкие грешки, они будут переживать раз за разом, страдая при этом, возможно даже сильнее, чем самые отпетые из убийц. К примеру, в детстве, ты солгал родителям — и очень долго потом мучился, ночей не спал, испытывая стыд от содеянного, и чувство страха — вдруг обман раскроется. Казалось бы, ерунда, но представь, что яркие детские эмоции вернуться к тебе и будут усиленны многократно — и так по любой мелочи, по любому проступку — по замкнутому кругу. Ведь нет ничего сильнее раскаяния честного человека. Он сам осудит себя так, как этого не сможет сделать ни один судья, — Алан замолчал. Я услышал булькающие звуки. Утолив жажду, Алан продолжил. — У Света очень много средств, чтобы человек в полной мере осознал всю ошибочность своих поступков. То, что я рассказал, это наиболее часто используемое средство, о котором постоянно рассказывают освобожденные узники.

— Из этой тюрьмы реально можно выбраться самому? — удивился я.

— Конечно же! Смысл этого заключения состоит в том, чтобы не уничтожить человека, не сломить его, а заставить осознать и искупить свои грехи. Стать лучше, чем был при жизни на свободе. Едва только человек раскается, искренне отвергнет Тьму, его тут же выпустят на свободу.

— Это хорошо в случае с убийцами. Но ведь твои родители, ты сам говорил, люди чести. Им, что придется отречься от Тьмы?

— Да, именно так. Отречься от Тьмы, и принять Свет. Я знаю своих родителей — они никогда не пойдут на предательство своих идеалов. Они будут мучиться, пока не умрут. Я не могу позволить, этому совершится!

— Понимаю тебя, очень хорошо понимаю. Алан, мне сложно представить, что ты испытываешь, даже просто все это сейчас рассказывая. Я надеюсь, что никогда не окажусь на твоем месте. Ты можешь рассчитывать на меня — я сделаю все, чтобы помочь тебе. Просто говори, что я должен буду делать, и я сделаю это. Никаких больше расспросов. Сам все расскажешь, когда посчитаешь нужным.

— Договорились! — рассмеялся Алан.

В дверь тихо, но настойчиво постучали.