Чтение онлайн

— Боже, помилуй, — пробормотала Орхидея. Она уже перестала слушать сына и целиком погрузилась в любование переливами похожих на бриллианты граней у основания бокала. — Хрусталь из Уотерфорда [29] , — сказала она. — Его подарил моей бабушке один джентльмен из Англии много лет назад. Он перешел ко мне в качестве свадебного подарка от моей мамы. Тебя назвали в его честь — Кертис Уотерфорд. Думаю, таких бокалов осталось очень мало. Большая часть этого набора сейчас либо потеряна, либо разбита… а остальные существующие, видимо, находятся в музеях. Я назвала тебя в честь Уотерфорда, потому что всегда думала, что Уотерфорд — это что-то красивое и редкое. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Кертис.

— Что ж… если белые люди узнают, что ты умеешь общаться мыслями… тебя самого запрут в музее, — сказала Орхидея. — Они вскроют твою голову инструментами из своих чемоданчиков, потом извлекут твой мозг и порежут его на кусочки, чтобы изучить. Вот, что делают белые. Извлекают что-нибудь и изучают. А потом разрушают.

— Я буду держаться подальше от музеев, — ответил Кертис, позволив себе легкую улыбку.

— Они отнимут тебя у меня, если узнают об этом. И тогда я потеряю тебя, как потеряла твоего отца, — Орхидея допила последние капли воды из бокала и передала его Кертису, после чего он встал с кресла. — Помой его, — попросила она, — вытри и поставь на место.

— Да, мэм.

— И послушай… я думаю, нам надо перебраться на ферму. Проводить больше времени с Ма и Па. Может быть, перебраться туда, к ним, с концами. Одному Богу известно, как мне не хочется бросать этот дом, но… возможно, время пришло.

— Я думаю, это может быть хорошей идеей. Для тебя, — ответил Кертис. — Но я не могу уехать, мама. Я люблю свою работу, и я не брошу ее.

— Таскать багаж весь день? Это ты не можешь бросить?

— Я помогаю людям, — ответил он. — Я помогаю им добраться из точки А в точку Б и обратно. Вот, что я делаю.

— Ты говоришь так, будто это что-то хорошее.

— Для меня — да, — твердо ответил он.

Орхидея тяжело вздохнула.

— Железноголовый, — пробормотала она. — Прямо как твой отец.

— Я считаю это комплиментом. Поэтому, приму его с радостью.

— Тогда продолжай в том де духе. Ни больше, ни меньше.

Он остался с ней еще на пару минут, поправляя одеяла и помогая ей устроиться удобнее, чтобы можно было уснуть. И вдруг она схватила его за свободную руку и прижала ее к своей щеке.

— Я так виновата перед тобой, сынок, — простонала она, и в ее голосе было так много боли. — Мне очень жаль.

Он погладил ее по щеке.

— Все хорошо, мама, — нежно сказал он. — Ни о чем не волнуйся.

Она еще ненадолго задержала его, а потом все же позволила уйти.

— Хочешь, я выключу свет? — спросил он напоследок.

— Нет, — ответила она очень слабым, далеким голосом, неотрывно смотря в окно, по которому продолжал стучать дождь. — Нет, я оставлю свет еще ненадолго.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— И тебе, — Орхидея подождала, пока он почти выйдет из комнаты, а затем произнесла: — Я люблю тебя, сынок. И твой папа бы очень… очень гордился тобой.

Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы собрать мысли в кучу и сформулировать ответ, потому что он не ожидал услышать от матери такое мощное заявление.

— Спасибо, мама, — ответил он. — И я тебя люблю. И спасибо, что выслушала меня сегодня.

— Я слушала тебя только ушами. Моя голова не работает, как твоя.

Он мягко прикрыл ее дверь и вернулся на кухню, где поставил бокал на место — на темную вельветовую подставку — предварительно его ополоснув и насухо отерев. Затем он вернулся в свою комнату и прочитал еще немного про древних рыцарей, прислушиваясь к тому, вернется ли его подруга. Он готов был поговорить с ней, если она нуждалась в нем. Но она не нуждалась — по крайней мере, этой ночью — поэтому вскоре он закрыл книгу, прочитав о смерти короля Армонса из Красного города, и забылся мирным сном.

Все зависело от двух вещей: времени и владения им искусством убеждения.

Партлоу выжидал за рулем «Форда», в то время как дождь стекал по его ветровому стеклу с серого неба. Он припарковался у обочины рядом с небольшим общественным парком в квартале к югу от школы Харрингтона, в том же месте, где он стоял в понедельник и во вторник после обеда. Двигатель «Форда» урчал, и стеклоочистители периодически скользили вперед-назад. Партлоу взглянул на свои наручные часы. Было двенадцать минут четвертого. Хартли должен проехать мимо с минуты на минуту.

— Нервничаешь? — спросила Джинджер с пассажирского сиденья, на котором она полулежала — половина ее тела лениво сползла на пол.

— Я в порядке, — ответил он, жалея, что у него не было времени выкурить сигарету и унять мелкую дрожь, бившую его изнутри.

— Повезло тебе. Моя спина почти сломалась к чертовой матери, — буркнул Донни с заднего сиденья, где он тоже затаился, скрючившись.

Партлоу обратился к Джинджер:

— Помни, пистолет в…

— Бардачке. Помню, — она окинула его пристальным взглядом, при этом ее глаза чуть сузились, выдавая осуждение. — Просто делай свою работу, детектив. Все остальное пройдет чисто, как по маслу.

Партлоу посматривал попеременно то в левое боковое зеркало, то в зеркало заднего вида… боковой и задний вид… боковой и задний вид. Сияющие дорогие автомобили богатых семей, чьи дети направлялись в школу Харрингтона, продолжали проезжать мимо «Форда» как высокомерный парад, но длинного темно-бордового седана Хартли «Олдсмобиль Турин» 1933-го года так и не было видно. Джон вцепился в рулевое колесо обеими руками, готовый стронуть «Форд» от бордюра, как только проедет Хартли.

Боковой… задний вид… боковой… задний вид.