Чтение онлайн

— Ань, ты чудо! Не представляешь, что такое театр, а используешь лексику театральных старожилов, нафталиновых старушек с фиолетовыми волосами и уймой побрякушек на себе, — от слов Анюты я опять почувствовал, что у меня порхают на душе какие — то легкие мотыльки, настойчиво изгоняя из нее своими крылышками горечь и злость. — Тогда решено.

Я посмотрел на часы — до начала час двадцать минут. При самых оптимистичных прогнозах, до театра мы можем доехать за час. Значит на сборы не более двадцати минут.

— Так, Анна, собирайся, мы едем в театр! Ровно в восемнадцать ноль- ноль ты стоишь на этом же месте — полностью готовая. Время пошло.

Папенька, услышавший наш диалог, попытался силой взгляда превратить меня в угольки.

— Тимофей, Анна наша домработница, ты забыл? — угрожающий акцент был сделан на слове «домработница» и ясно показывал, что при всей его демократичности — мухи отдельно — колеты отдельно. — И у нее есть обязанности по дому. — Продолжает буравить меня глазами.

— Не вижу состава преступления. Ты сам сказал — возьми какую-нибудь знакомую. Анна — моя знакомая. Это раз. Два. Никакую другую знакомую я уже не успею пригласить и не хочу. И три — я полноправный член этого дома, если ничего не изменилось?! — посылаю вопрос-утверждение. — Значит, могу домработницу по обоюдному согласию привлечь к выполнению своих поручений. Да, пап?! Вот я и поручаю ей сопровождать меня в театр. Если хочешь, стоимость билетов могу вернуть, — проверяю на вшивость его благородство.

Против фактов не попрешь, поэтому закатав назад свои снобские замашки, он только махнул рукой, неохотно давая свое молчаливое согласие.

Анюта же, видя такой расклад, запротестовала.

— Нет-Нет! Тимофей! Это, во-первых, неудобно, а во- вторых, у меня нет подходящей одежды. Я же не могу поехать в сарафане джинсовом и сабо. Спасибо огромное за предложение.

И как бы она не отнекивалась, в глазах мелькало такое сожаление об утраченной возможности, что я решил идти до конца.

— Матвей Тимофеевич! Видите, девушку застращали своим барским неодобрением, она и испугалась. Отказывается от праздника, который ей больше, может, никогда в жизни не светит. Небось, опасается, что вы на нее злобу затаите.

Очевидно, отца тоже слово «барский» зацепило и попало в неотравленную тестостероном часть мозга, а также моя проникновенная речь возымели действие, и он смягчился, решив и, правда, сделать широкий жест.

— Анна, не переживай. Все равно с этим билетом мы бы не смогли ничего сделать. Ни сдать, ни продать. А так тебе будет бонус от нас, — уже вполне добродушно дал он свое барское согласие.

Видя растерянность Анюты и промелькнувшее, почти по-детски счастливое выражение, я принялся командовать, чтоб она не отказалась из-за глупых переживаний.

— Пойдем, — уверенно взял ее за руку, с восторгом ощутив нежную бархатистость ее кожи. Словно теплая волна прокатилась по телу, превращая меня чуть ли не в агукающего, безусловно счастливого младенца.

Мамина гардеробная была нетронута. Бросая впопыхах в чемодан первое попавшееся под руку, она, естественно, практические все свои вещи оставила здесь. Надо отдать должное отцу, он запретил Никотинке сюда входить. Все-таки понимал, что мама — хозяйка этого дома, так же, как и он. И если бы она свою гордость засунула куда подальше и вернулась, он бы не посмел сказать ей ни слова до развода и раздела имущества.

На миг я представил себе эту картину и содрогнулся. Конечно, нужно иметь или стальные канаты вместо нервов, или сумасшедшее желание превратить просто дом в дурдом, отравляя своим присутствием воркование голубков. Но мамуля не имела ни того, ни другого, поэтому я ей предоставил пока время для зализывания ран. Пусть придет в себя, а потом начнем войну.

То, что гардероб остался здесь, сейчас оказалось как нельзя кстати.

Чуть ли не силой затащив упирающуюся Анюту в святая святых любой обеспеченной женщины, я постарался вложить в свои слова максимум убедительности.

— Аня! Это вещи моей мамы. Они все, естественно, совершено чистые. Постарайся найти что-нибудь для себя. И никакого стеснения. Я уверен, если бы она узнала о том, что произошло, она бы не только обрядила тебя в свое лучшее платье, но и отдала б половину драгоценностей, лишь бы увидеть, как Никотинка зеленеет от злости. У тебя какой размер ноги? — спросил я для приличия, так как с одержимостью маньяка уже давно определил ее параметры. И ножка моей Золушки была такая ж маленькая, как у мамы. Значит, и вопрос с приличной обувью тоже будет решен. Меня просто распирало от счастья. Я чувствовал себя феем — крестным, собиравшим юную девушку на бал. Ловил себя на глупой мысли, что с великим удовольствием сейчас устроил бы ей примерку. И причем не в маминой гардеробной, а дорогом магазине.

Черт! Я хочу видеть восторг на ее лице, хочу слышать счастливый смех и радостное взвизгивание. Млею от мысли, что в благодарность она повиснет на моей шее. А потом дома будет демонстрировать мне новое белье, цокая каблучками по паркету. А я буду считать баранов в уме, лишь бы немного отвлечься и сразу же не дать волю своему жеребцу.

Очевидно, отсвет этой животной похоти мелькнул на моем лице, потому что Анюта чуть наклонила голову и исподлобья кинула вопрощающий взгляд.

Я сглотнул комок, невольно образовавшийся в горле от таких мыслей, и выдохнул.

— Давай быстренько выбирай, сейчас найдем, где колготки или чулки лежат — не пойдешь же в туфлях на босу ногу! — скомандовал я и распахнул двери шкафа — купе.

Упаковки чулочно — носочных изделии нашлись в левой секции, и теперь я был уверен, что сейчас произойдет превращение куколки в красивую бабочку. Или лягушонка из болота в Василису Прекрасную.

Глава 17

Элегантные платья сдержанных тонов. Классика. Я не худышка, но мама Тима поплотней меня будет. Почему я так отчаянно хочу найти себе наряд? Да, конечно, это любовь к опере, тем более моя любимая «Тоска». Меня аж передергивает, как вспомню долетевший до моего уха кусок диалога. Эта курица тупоголовая великого Пуччини обозвала тоскливой пучиной! В общем это и послужило спусковым крючком моей бесчеловечной, негуманной мести. Ну зачем ей опера, если она даже композиторов не знает?! Последняя капля в чаше моей неприязни!