Чтение онлайн

Вскоре капитан Кондратьев пригласил Смолина в канцелярию. Глядя в сторону, невесело улыбнулся:

— Ну вот, старшина, и пришел нам срок расставаться… — Как это расставаться? — не понял Смолин.

— А так, что ваш год в запас увольняется. Отслужили вы свое. Конечно, при желании… — капитан умолк, горбясь на стуле. Лицо у него было застывшее, неподвижное, и сейчас он казался значительно старше своих лет.

Несколько минут стояла тишина. Молчал капитан. Молчал Смолин. Наконец молчание стало невыносимым. Смолин не своим, чужим голосом сказал:

— Дика кому попало нельзя передавать… Испортить собаку могут…

— Не беспокойтесь, что-нибудь придумаем, — сухо и, как показалось Смолину, отчужденно ответил Кондратьев.

Снова молчание. Тяжелое. Гнетущее. Что ж, прощай граница. Можно чемодан готовить. Сам капитан сказал, что Смолин свое отслужил. И отслужил, как говорится, не за страх — за совесть. Отслужил честно. Никто не может ни в чем упрекнуть человека. Поедет домой, устроится, спокойно заживет…

Смолин поморщился, будто от зубной боли. Слова-то, черт возьми, какие: «Устроится… Спокойно заживет…»

«Спокойной жизни захотел? — язвительно спросил он сам себя. — Канарейку в клетке заведешь. И семь слоников. И салфеточки… Обывателем заделаешься? Чаек с малинкой в собственном садике будешь попивать и животик поглаживать…»

А если разобраться по-настоящему, то разве не хотят спокойной жизни друзья-товарищи? Хотят, а вот остались на сверхсрочную, дальше служат. А он, Сашка Смолин, теленка у бога, что ли, съел? Нет, нельзя сейчас бросать границу… Нельзя…Тут, именно тут, передний край борьбы, и уехать — вроде дезертировать, сбежать с поля боя.

«Что ж, оставаться на сверхсрочную? — спросил себя Смолин и украдкой посмотрел на капитана. — А что, почему и не остаться? Здесь я нужен. Здесь могут пригодиться мой опыт, знания. Здесь я смогу вернуть людям то, что дала мне граница…»

— Товарищ капитан… — нерешительно начал Смолин. — Товарищ капитан, я бы хотел… хотел бы… если можно… Не надо искать хозяина Дику! — сказал вдруг быстро. — Дальше служить с вами хочу…

Кондратьев протянул руку Смолину.

— Правильно решил, Александр Николаевич! Пиши сейчас же рапорт. Мы еще послужим, послужим, дорогой мой!

Декабрь в том году выдался какой-то необычный. Он долго не решался сбить последние листья с деревьев, нехотя швырял редкие снежинки. Выросший за ночь ледок не выдерживал тяжести человека, похрустывал, проламывался. А выглянет зимнее солнце, и начинает петь веселая капель. Под ногами — ростепельная слякоть.

И вдруг зима точно спохватилась, принялась наверстывать упущенное. Выли метели. Трещали от мороза деревья.

В один из таких дней Смолин возвращался со станции на заставу. Проводил капитана Кондратьева на совещание в штаб округа и сейчас, полулежа в розвальнях, разговаривал с ездовым Головиным, крепким, коренастым, довольно замкнутым солдатом.

— Товарищ старшина, почему это так получается: одному здорово, просто отчаянно везет, а другому — нет? — недоумевал Головин.

— Вы это к чему?

— Ну взять хотя бы меня… Я, если хотите знать, к самому райвоенкому обращался, когда призывали. На границу просился. На седьмом небе себя чувствовал, когда своего достиг. И вот целый год служу и хоть бы одного, самого завалященького нарушителя взял. Другим два горошка в одну ложку попадает, словно магнитом, нарушителей к ним притягивает, а я… — Головин сокрушенно вздохнул, — а я невезучий какой-то. Только и того, что зеленую фуражку ношу. Вернешься домой, в свои Кимры, и рассказать нечего.

«Вот чем ты, брат, недоволен, вот почему такой молчальник разговорился», — усмехнулся Смолин и сказал:

— Думаете, у меня такого не было? Проходили и месяц, и полгода, а задержаний ноль целых, ноль десятых. А бывало, что ни день, то есть и есть… Никто не может предсказать и поручиться, где и когда появится нарушитель. Никто…

Даже не видя лица Головина, Смолин чувствовал, что тот недоверчиво улыбается.

— Вам, товарищ старшина, рассуждать легко. У вас — задержаний и задержаний! За сотню будет.

— Пожалуй, побольше наберется…

Сытые кони шли крупной рысью. Из-под саней выбегали две узкие блестящие полоски. Под невысоким зимним небом искрился снег. Вокруг солнца, предвещая стужу, расплывался желтоватый круг. Ну и славно же было вот так мчаться по морозцу!

Дорога тянулась полями, сбегала в перелески… Кое-где в низинах намело такие сугробы, что лошади проваливались по брюхо.

Стайка хохлатых свиристелей лакомилась ярко-красной рябиной. А на придорожных елях зеленоватые клесты такую кутерьму подняли из-за шишек, что за версту слыхать.

Впереди вынырнул хуторок: три-четыре притулившиеся к лесу хаты. Кони запрядали ушами и, зафыркав, ускорили шаг. Над их спинами вился легкий парок.

Половину пути одолели. Скоро домой прибудем. Вот и первая хата. Окна замороженные, разрисованные морозом. Ветер сдувает снег с крыши, и над стрехой курится легкая снежная пыль.

Что это? Совсем рядом сердитый женский голос:

— Чтоб тебе, антихристу, ни дна ни покрышки! Нехай у тебя твои бесстыжие глаза лопнут! Чтоб ты подох, если у меня, бедной вдовы…

Головин откинулся назад и рассмеялся.

— Дает бабка прикурить!

И только сказал это, как из-за сарая вывернулась худая простоволосая женщина. Увидев пограничников, остолбенела, но уже через секунду морщинистое лицо осветилось мольбой и надеждой:

— Рятуйте, дорогие товаришочки! Рятуйте!

— Останови! — приказал Смолин. — В чем дело? Что случилось?

— Прийшов, сатана, и сразу до скрыни! — мешая украинские и русские слова, причитала женщина. — Я, каже, страдаю за вас, а вы, каже, такие неблагодарные, за шматок сала скандал подымаете! И щоб ты, баба, каже, знала, що допомогаешь не якомусь пройдысвиту, а самому Ястребу». И ще вин казав…