Чтение онлайн

"Конечно".

"И не находите ли вы, что цветочки на ваших шторах…".

"Вы абсолютно правы".

Мы пригласили Гроссманов навестить нас снова в ближайшее же время. Немного позже мы увидели, как на пятом этаже дома напротив зажегся свет. В оконном проеме показался тонкий силуэт Доби. Когда он поднес к глазам полевой бинокль из Гонгконга, мы махнули ему рукой. Он махнул в ответ.

Без сомнения: у нас появились новые друзья.

До тех пор, пока в моей жизни не произошел решительный поворот, была она бесцветной и безликой. Только крайне редко радовала она меня, когда мне каким-либо способом удавалось добиться общественного признания, — например, когда о составленной мною "Еврейской энциклопедии" (24 тома) в разделе "Вышедшие книги" один весьма читаемый женский журнал даже привел особое упоминание: "Э.Киш. Евр. Энц.24тм.". Кроме того, я вспоминаю, как во время одного летнего отпуска покорил Килиманджаро, и если бы при этом корреспондент агентства Рейтер не заболел гриппом, меня бы несомненно упомянули в сводке новостей. Двумя годами позже я написал 10-ю симфонию Бетховена, удостоенную нелестной критической статьи в "Уголке любителя" одного еврейского еженедельника. Еще один яркий момент в моей жизни приключился, когда я изобрел чудесное средство против рака и был по этому поводу даже принят министром здравоохранения; он беседовал со мной целых семь минут до прибытия делегации Уругвая. Что еще? Ах, да, верно, после появления моей "Краткой истории еврейского народа от Авраама до наших дней" у меня взяли интервью в одной студии государственного радиовещания. Но для человека с улицы я так и оставался никем.

И тогда, как уже говорилось, пришел день великого поворота. Он пришел, как голубое небо на открытые улицы. Один парень встретил меня, поднес к моему рту микрофон и спросил у меня, как дела. Я ответил:

— Нет повода для беспокойства.

Потом я отправился домой и больше об этом не думал. Когда я с самой лучшей из всех жен сидел за ужином, внезапно из соседней комнаты, где наши дети сидели и ели у телевизора, раздался невообразимый крик. Сразу после этого в двери появился наш сын Амир, трясущийся от волнения.

"Папочка! — выдавил он. — В телевизоре… Папочка… ты был в телевизоре!..".

Он начал радостно махать руками, превозмогая нахлынувший приступ кашля и не в силах произнести при этом ни слова. Врач, которому мы немедленно позвонили, тут же примчался. Но уже с порога он воскликнул:

— А я вас видел! Я слышал, что вы сказали по телевизору: "Нет повода для беспокойства!".

Тут я вспомнил, что рядом с тем парнем с микрофоном вертелся еще один с каким-то странным предметом в руке, который тихо жужжал, пока я высказывался, как у меня дела. В это мгновение зазвонил телефон.

"Благодарю вас, — произнес дрожащий женский голос. — Я живу в Иерусалиме уже шестьдесят лет и благодарю вас от имени человечества".

Пошли первые цветочки. Спикер парламента изложил свою мысль на своей визитной карточке: "Ваш невыразимый оптимизм глубоко потряс меня. Желаю вам больших успехов во всех ваших делах и прошу две фотографии с вашим именем".

Приходили все новые соседи, выстраивались вдоль стены, ожидая своей очереди высказать мне свое глубокое уважение. Одна отважная пара пошла еще дальше: они приблизились, коснулись края моей одежды и быстро удалились, чтобы донести этот порыв чувств до Бога. Это были славные дни, это было чудесное время, это было ощущение давно ушедших юношеских мечтаний.

Люди останавливались посреди улицы и шептали мне вслед:

— Вон, он идет… Да, это он… Нет повода для беспокойства… Он это сказал по телевизору…

Продавщица табачной лавки при моем появлении разевала рот, хватала воздух и падала в обморок. Знакомые мне дамы, которые меня до этого в упор не видели, бросали на меня полные загадок, сверкающие взгляды. И цветы, цветы, цветы… Также и в отношении ко мне самой лучшей из всех жен многое изменилось, и главное, к моему удовольствию. Однажды ночью я проснулся с неясным ощущением, что кто-то на меня смотрит. Это была моя супруга. Лунный свет разливался по комнате, она опиралась на локоть и смотрела на меня, как будто видела в первый раз в жизни.

— Эфраим, — пролепетала она, — в профиль ты напоминаешь мне принца.

Я даже сам к себе изменился. Моя поступь стала более изящной, мое тело вытянулось, моя мама даже утверждала, что я вырос по меньшей мере на три сантиметра. Когда я принимал участие в какой-нибудь беседе, я обычно начинал словами: "Позвольте человеку, который выступал даже по телевизору, высказать свое мнение…".

После всех неудачных предыдущих лет, после стольких ужасных мучений с энциклопедиями и симфониями, обеспечивших столь ничтожные средства, я, наконец, почувствовал сладкий вкус славы. Вместо ложных ценностей во вторник все жители Страны увидели, наконец, меня на своих экранах, за исключением одного моего знакомого Иегуды Грюнспена, которому можно простить, поскольку при моем появлении на экране трубка его аппарата сгорела. Чисто из уважения я быстренько восстановил для него это интервью. По всей видимости, нашу улицу переименуют в "Улицу Интервью", а может быть, в "Бульвар краткого выражения". Во всяком случае я подготовил себе новую визитку:

Иногда, долгими вечерами я помахиваю этими карточками и рассматриваю их. Что-то умиротворяющее исходит от них, и я могу утешиться. Неблагодарная толпа стала меня забывать. Все чаще на улице появлялись люди, которые не замечали меня и проходили мимо, как будто я был обычным человеком, который никогда не выступал по телевизору. Я спросил в Иерусалиме, планируют ли они повтор передачи, чтобы несколько освежить воспоминания публики. Ответ был отрицательным. Я постоянно прогуливался по улицам и ждал встречи с парнем с микрофоном или жужжащим предметом в руке. Но их там либо не было, либо они спрашивали кого-то другого… Как-то раз я сидел в опере. Прямо перед открытием занавеса передо мной появился оператор, но в последний момент он направил камеру на моего соседа, который как раз ковырялся в носу. Я тоже начал ковыряться, но это не помогло.

Пару дней назад мне стало известно, что моя последняя новелла получила приз Бялика. Я поспешил в телестудию и поинтересовался, будет ли телевидение на вручении премии. Поскольку мне не могли дать никакой гарантии, я отказался от участия в церемонии. Когда я покидал здание, одна из работниц сцены зала торжеств "В" обещала мне тайком провести меня в качестве статиста на цикл передач "Человек, который не сердится". У меня появилась надежда.

Казимир Блаумильх был сорокапятилетним безработным дудочником и находился на лечении в одноместной палате № 7 государственной психиатрической больницы. Он только что пережил приступ буйного помешательства, поскольку санитар отобрал у него обувную ложечку, которой он пытался прокопать туннель к свободе. Блаумильх считался совершено безнадежным. Помрачение его разума длилось уже примерно с год, с тех пор, как израильские инстанции отказали ему в выездной визе, аргументируя тем, что он является душевнобольным. С тех пор окончательно расстроенный этим известием человек снова и снова пытался прокопать подземный ход к морю.