Смерть президента
Шрифт:
— Заткнись! — крикнул Пыёлдин, потеряв терпение. — Ты чего хочешь? Жрать? — По внешнему виду гостя Пыёлдин почему-то прежде всего подумал, что тот обязательно попросит поесть.
— Не откажусь, — с достоинством ответил Адам Агдамыч.
— Судя по имени, ты и выпить не против? — предположил Пыёлдин. — Портвейном балуешься?
— Не только, — потупился Адам Агдамыч. — Но не это главное. Я защищаю униженных…
— Слышал. Зачем ты здесь?
— Видите ли, дело в том, что я готов защищать вас в глазах мирового общественного мнения.
— От чего ты намерен нас защищать?
— От несправедливых нападок.
— Чьих?
— Мало ли… Откуда бы нападки ни прозвучали, я тут же выступаю и начинаю защищать. От красно-коричневых, от желто-голубых…
— Серо-буро-малиновых? — подсказал Пыёлдин.
— И от них тоже. Между прочим, как раз серо-буро-малиновые и являются наиболее опасными, непримиримыми фанатиками…
— Скажи мне, Агдам…
— Адам Агдамыч, — быстро поправил мокрогубый.
— Да? Хорошо… Скажи мне, Агдам Адамыч…
— С вашего позволения, я опять вынужден поправить… Меня зовут Адам…
— Слушай, Адам… Я тебе по морде дам! Если ты еще раз меня перебьешь! Кто ты есть на самом деле — круглый дурак или шут гороховый?
— Мне кажется, вы мне не верите. А напрасно. Я готов встретиться и с Биллом-Шмиллом, и с Джоном-Шмоном, и с Жаком-Шмаком… И уговорить их выступить в вашу защиту.
— И что же ты им скажешь?
— Скажу, что только безысходность существования в этой стране толкнула вас на столь неожиданные и дерзкие действия… Что если бы вы пользовались правами и свободами, которые дают своим гражданам Билл-Шмилл, Жак-Шмак…
— Какой дурак! — простонал Пыёлдин, оглядываясь вокруг в полнейшей беспомощности. Он словно умолял избавить его от этого проголодавшегося защитника.
— Он не дурак, — поправил Цернциц. — Он просто какашка вонючая. Но при этом не врет.
— Неужели ты не понимаешь, что нас невозможно защищать? — спросил Пыёлдин. — Нас нельзя защищать! Нас преступно защищать! Мы убийцы… Чтобы взяться нас защищать, надо действительно быть немного сволочью!
— Я совершенно уверен в том, что вы — яркая личность, способны совершать необычные поступки, вести за собой людей, которые готовы вручить вам свои жизни, свои судьбы и надежды! Вам присуща убежденность, вы обладаете организаторским талантом, вы умны и решительны. А система, которая довела вас до такой жизни…
— Я сам довел себя до такой жизни.
— Свалим на систему! — Гость лукаво изогнулся немощным своим телом и, почти вплотную приблизившись к Пыёлдину, прошептал, страстно брызжа слюной: — Завтра же Билл-Шмилл позвонит Бобу-Шмобу и…
— И что?!
— И амнистия обеспечена.
— Да? — Пыёлдин вопросительно посмотрел на Цернцица, на Анжелику.
— Гони его, Каша, — сказала Анжелика. — Он поганый. От него воняет.
— То-то я чувствую, откуда-то вонь идет, — пробормотал Цернциц. — Анжелика права. Надо его, Каша, гнать. И не затягивать с этим делом.
— И Джон-Шмон позвонит президенту, и Жак-Шмак… — продолжал настаивать Адам Агдамыч. — Все позвонят. И Коль-Шмоль, и Шимон-Шимон…
— Тут, понимаешь, Каша, что получается, — Цернциц с трудом подбирал нужные слова. — Тут вот что получается… Вся шелупонь, которую он перечислил… Они действительно этого Агдамыча и примут, и обласкают, и к сердцу поприжимают, поесть дадут, денег на обратную дорогу из своих бюджетов выделят… Они до крови, до костей будут вылизывать его, как кошка вылизывает сдохшего котенка.
— А ему-то это зачем?
— Ну как… На виду, при деле… опять же, всегда покормить могут, на дорогу бутерброд завернут… Глядишь, и еще день прошел, еще ночь пролетела… Понимаешь, Каша… Дело, которое ты затеял и так успешно провернул… не очень симпатичное. Найдутся люди, которые тебя осудят. Но будут и такие, кто восхитится, станет на твою сторону… Те же заложники… Но если ты свяжешься с этим Агдамом, то уже никто не поддержит, не восхитится. Больно личность отвратная.
— Ну почему же, — обиделся Адам Агдамыч. — Напрасно вы так… Меня знают во многих странах, охотно принимают…
— Морда у тебя больно потрепанная.
— Сидел я многовато… Потому и потрепанная.
— Не-е-ет, — Пыёлдин покачал указательным пальцем из стороны в сторону. — Тут уж ты меня не надуешь… Сидел ты как раз маловато. Десяток лет я бы тебе набавил на раздумья. И каждый год ко дню рождения еще бы набавлял… За нарушения внутреннего распорядка.
— А я бы его не нарушал! — воскликнул Адам Агдамыч, вскинув головенку с растрепавшимися волосенками.
— Это уже была бы моя проблема. Ты вот и сейчас нарушаешь… Стоишь с ширинкой нараспашку. Хочешь этим безнравственным актом выразить мне свое презрение? Оскорбить меня хочешь? Что за намеки?! Да я бы тебе только за эту ширинку год набавил. Ты бы у меня вообще с зашитой ширинкой срок досиживал!
— Вы, право же, так выражаетесь, уважаемый Аркадий Константинович, что мне даже неловко…
— Пшел вон, — улыбнулась Анжелика.
Цернциц широко распахнул дверь и вытолкал упирающегося Адама в коридор. Увидев подвернувшегося Посибеева, который с закатанными рукавами прохаживался по коридору в ожидании клиентов, Цернциц поманил его пальцем.
— Вот этого типа надо бы вниз спустить…
— Из окна?
— Не стоит, наверно, — раздумчиво произнес Цернциц, глядя на побледневшего Адама Агдамыча. — Пусть по лестницам добирается. И это… поторопи… Чтоб ни на одной площадке не задержался.
— О, это я с удовольствием!
— Между прочим, когда меня принимал Шимон-Шимон, — начал было говорить Адам Агдамыч, но закончить не успел, поскольку дальнейшие его слова были смазаны скоростью и все увеличивающимся расстоянием. Никто так и не услышал, какие такие почести оказал ему Шимон-Шимон.
В этот вечер эфир планеты был заполнен кадрами, которые засняли журналисты в Доме. Снова и снова на экранах возникала разможженная голова агента чьей-то там разведки, мир с содроганием видел, как гигант Посибеев волок дергающийся труп, кто-то изловчился даже снизу заснять жутковато приближающееся сверху тело, выброшенное из окна.