Чтение онлайн

«Да».

— У меня есть одно предположение. Павел, как и все мистики восемнадцатого века, имел определенную склонность к учению о перерождении душ. Что только укрепилось, когда он, уже в своем загробии, познакомился с индуизмом, буддизмом, столоверчением, антропософией и прочими теориями, проповедующими это направление мысли — благо с каждым годом ему становилось доступно все больше разнообразных источников, и его знания углублялись. Но как ему было переродиться? Ведь умереть заново он не мог, ибо уже обрел весьма устойчивое загробное бытие. Тупик, не правда ли?

«Да».

Алексей Николаевич погрозил мне пальцем.

— Нет. Так только кажется. Ведь где перерождается ум? Разве он идет в одно либо в другое место? Нет, ум занимает собой все пространство и время, просто по той причине, что создает их сам, ибо это всего лишь категории, которыми он измеряет свой опыт — так учат не только великие мистики, но и нынешние ученые. Так зачем Павлу куда-то идти? Раз за разом он воспроизводит свой поразительный мир с его усложняющейся историей и материальной культурой прямо в самом себе, в глубинах своего сознания, блуждающего в темных коридорах Михайловского замка… Вы понимаете?

«Да».

— Не сомневаюсь. С годами эта мистерия становилась для духа только проще: помогало то, что в советское время Инженерный замок занимало множество разных контор, и у его бесплотного смотрителя не было недостатка в информации любого рода. Духом своим Павел и сегодня присутствует в замке, и вступает изредка в контакт с «Ветхим миром» — так он его называет… В остальное время он целиком погружается в свой выдуманный «Идиллиум», выстроенный вокруг сказочного Михайловского замка. Материал, используемый Павлом для создания миража, никак не отличается от его тонкой посмертной телесности — это эктоплазма, субстанция, с которой вступают во взаимодействие спириты. Сам Павел, насколько я понимаю, называет ее Флюидом — хотя в прошлый раз он пытался объяснить мне какую-то замысловатую разницу. Как бы там ни было, он достиг весьма высокого мастерства в деле управления этой энергией.

Алексей Николаевич покосился на кастрюлю с парафином.

— Я могу продемонстрировать, как эктоплазма, или Флюид, входит в контакт с грубой материей нашего мира. Но вы должны будете мне помочь. Как вы заметили, ваша телесность практически не взаимодействует с предметами в этой комнате. Но вы можете, если захотите, установить требуемый контакт напряжением воли, как в случае с буквами на фольге — или с вашим умением сидеть в материальном кресле. Я покажу вам один опыт. Я уже ставил его с предыдущими Смотрителями — можете быть уверены, он полностью безопасен… Вы готовы?

«Да», — ответил я.

— Нужна ваша правая рука. Придайте ее пальцам вот такое положение…

Алексей Николаевич показал мне сложенные лодочкой пальцы.

— Держите именно так, и не иначе. Это важно.

Я сделал что он просил.

— Теперь, — сказал он, — сосредоточьте в ладони весь доступный вам Флюид — и окуните ее сначала в парафин, а потом в воду.

Я не очень понял, что он имел в виду под «всем доступным мне Флюидом», и сделал поэтому то единственное, что представлялось мне осмысленным. Сперва я сосредоточился и ощутил биение крови в ладони и пальцах. Когда это чувство стало отчетливым и несомненным, я быстро опустил руку сначала в парафин (мне почудилось слабое тепло), а затем в воду.

На стол упало несколько капель парафина. Я поднял руку — на ней не осталось никаких следов. А потом я увидел в кювете тончайшую полупрозрачную перчатку, плавающую в воде.

— Отлично! — воскликнул Алексей Николаевич и осторожно извлек перчатку из кюветы. — Теперь полагается залить внутрь гипс, но некоторые первичные выводы можно сделать уже прямо сейчас… Да, да… Никаких сомнений. Я знаю эту руку. Вот шишечка. Бугор. И, конечно, этот перстень…

Никакого перстня на моей руке не было — но на слепке, который Алексей Николаевич осторожно выложил на салфетку, действительно различимо было утолщение на указательном пальце.

— Вас что-то смущает? — спросил он. — У вас нет этого перстня или есть кольца на других пальцах? Или у вас рука другой формы? Такое уже бывало. Вы можете видеть свою руку какой угодно по той простой причине, что живете в иллюзии, которую себе внушили. Но след в парафине оставляет призрак Павла. Он не изменился с тех пор совершенно. И этот призрак — вы.

Я давно уже понимал, к чему он клонит, но все равно это прозвучало неожиданно — и ужасно. Я склонился к его картонному листу и стал прикасаться к буквам:

«Д — о — к — а…»

Алексей Николаевич покосился на экран своего вычислителя и спросил:

— Вы хотите, чтобы я доказал свое утверждение?

«Да».

— Извольте, — сказал он и выдвинул из своего стола ящик. — Вот.

Алексей Николаевич положил на стол продолговатую деревянную коробку со стеклянной крышкой. Под стеклом было несколько отделений, в каждом из которых лежал гипсовый слепок руки — с пальцами, сложенными лодочкой, точь-в-точь как он показал перед опытом. На каждом из слепков была бумажка с датой: 1799, 1823, 1847, 1889, 1901, 1936.

— Есть и другие, — сказал Алексей Николаевич. — Здесь просто большой временной разброс. Удобно сравнить. Посмотрите, вот этот слепок сделан с руки Павла при жизни, поэтому мы стремимся повторить его форму. Остальные — эктоплазма. Кольцо, как вы видите, везде одно и то же. Я, кстати, долго соображал — как у призрака может быть кольцо? Но это, видимо, не само кольцо, а как бы память о кольце, формирующая эктоплазму таким образом. Обратите внимание, хоть положение пальцев на каждом слепке несколько различается, есть детали, которые повторяются везде. Вот эта шишечка на мизинце — здесь у Павла был в юности сломан палец. Вот эта двойная складка кожи… Этот бугорок… Посмотрите — везде одно и то же.

Он повернулся к салфетке, где лежал свежий слепок.

— Теперь смотрим здесь. Окончательно можно будет судить, когда мы сделаем гипсовую отливку. Но многое видно уже сейчас. Во-первых, перстень. А во-вторых, двойная складка кожи у пальца, вот здесь. Вглядитесь, она видна даже так… Никакого сомнения нет: это одна и та же рука.

Алексей Николаевич откинулся на спинку своего стула.

— Итак, — сказал он, — здравствуйте, Павел Петрович. Как говорится, и снова здравствуйте…

Я молчал. Мне было физически плохо — хотя после всего увиденного и услышанного я уже не понимал, что означает применительно ко мне слово «физически».