Чтение онлайн

– Пошли, дядя Петя.

– Девчонка, – кричит дядя Петя, – тащи расчет!

Капитанская каюта на самом большом буксирном пароходе, который носит имя вождя и именуется флагманом, отделана дубом и красным бархатом.

За столом капитан – пожилой человек с густыми бровями, начальник пароходства – моложавый, с округлым нерусским лицом, и двое, чем-то похожих своей безликостью, только один, как и первые двое, в мундире, а другой в штатском.

На столе коньяк, икра, крабы, осетрина, маслины.

– Ну, выпало тебе, Сергей Палыч, – говорит начальник пароходства, закусив маслинами. – А с другой стороны, сам посуди: что рыбаки, что заключенные – для нас особый контингент. И отвечать за него всем придется. Я уж не говорю про себя – всем! А потому и решили: в одном караване лихтер с рыбаками и спецбаржу пустить. Чтобы все внимание пароходства на вас было. Так что тебе в чем-то тяжелее, а в чем-то легче будет. Диспетчера зеленую улицу обеспечат, нигде стоять не будешь. Связь – круглосуточно. Чуть что – МВД рядом, на каждой пристани будут в полной готовности.

Человек в мундире наклоняет голову в знак согласия, а человек в штатском, откашлявшись, вдруг произносит тонким, не вяжущимся с представительной фигурой голоском:

– И помните, что комбинат «Норд» – сталинская стройка! Будьте бдительны! Кругом враги! Они могут оказаться в вашем самом близком окружении!

Трое мужчин выслушивают эту тираду с каменными лицами.

– Будь начеку, Сергей Палыч, – начальник пароходства встает из-за стола; он оказывается совсем небольшого роста, но в белом генеральском кителе выглядит внушительно. – Сам знаешь, какое сейчас время.

И капитан понимает, что генерал имеет в виду вовсе не войну в Корее.

– Да, – вспоминает вдруг генерал, – с врачом экспедиции все решилось?

– Оформили в последнюю минуту.

– Прибыл? Устроился?

– Прибыл, – с чуть заметной улыбкой рапортует капитан. – Устроился.

– Тогда – счастливого плавания!

В плавлавке на дебаркадере, где отпускают товары только речникам и только по заборным книжкам, Маруся с изумлением смотрит на полки, заставленные продуктами.

– Это все можно купить?

– Можно-можно. – Дворкин передает книжку продавщице и начинает диктовать: – Тридцать банок тушенки.

Продавщица записывает.

– Три мешка муки.

Женщина пишет.

– Ящик макарон. Ящик сливочного масла. Соленого. Ящик топленого. Сгущенки – она у вас какая?

– В трехлитровых.

– Одну. Нет, две.

Маруся близка к обмороку.

– Гречки – десять. Пшенки – пять. Риса – пять. Манки – три. Сахару – пятнадцать. Соли – пять…

– Берите больше, рыба соль любит.

– Пиши десять.

– Дядя Петя, – со страхом спрашивает Маруся, – а как мы это унесем?

– А у меня личный катер! У начальника пароходства «Служебный-один», а у меня «Служебный-два»!

Мимо, нещадно дымя, проходит портовской буксир. Дворкин машет рукой в открытую дверь плавлавки. Буксир подваливает к борту, из окна рубки высовывается усатое лицо:

– Здорово, кум Дворкин! Подбросить, что ли?

– Уважь старика!

– Какой ты старик! Ты еще трех молодых загонишь!

– Это уж точно, – бормочет продавщица, слюнявя карандаш.

– А как насчет сижка-омулька?

– Когда тебя Дворкин без рыбы оставлял?

– Не обижал, не спорю, но напомнить не грех!

– Да и мне бы, – бормочет продавщица.

– Максимовна! Вот такого омуля тебе привезу, сам поймаю! – Дворкин делает жест рукой, увидев который, капитан буксира валится от смеха на штурвал, но продавщица пишет, не поднимая головы, и не видит, а Маруся ничего не понимает.

Маруся проходит на палубу буксира, усатый капитан зовет ее в рубку, но Маруся отрицательно качает головой. Она смотрит на город, окруженный синими горами, на понтонный мост, по которому туда и сюда едут желтые автобусы и зеленые грузовики, на набережную, по которой в тени деревьев прохаживаются горожане. Дышится ей легко, она чувствует себя птицей, вырвавшейся из неволи, и еще не знает, куда ей лететь, ведь все пути и страны света открыты ей, вольной, красивой, сильной.

Дима и Андрей с рюкзаками-сидорами за спиной, с чемоданами и сумками в руках, идут с пригородной станции мимо деревянных бараков на пустыре, потом долго-долго вдоль высокого забора с колючей проволокой. За забором, звеня цепями, с хриплым лаем бегают собаки.

– Что там, Андрей, тюрьма?

– Речной порт комбината «Норд». А на самом деле тюрьма. Зона. Лагерь.

– На берегу такой красивой реки…

– А возьми Питер. Где там «Кресты»?

– Не знаю.

– А Петропавловка?

– Прямо на Неве, в центре Ленинграда.

– Тюрьма всегда в центре. Возьми Москву: Лубянка, Таганка…

– Я, когда демобилизовался, ночью шел пешком от Кремля по набережной как раз до Таганской площади, потом перешел по мосту на набережную Горького, вышел к Павелецкому вокзалу… Иду – молодой, свободный, счастливый!

– И тебя, такого счастливого, не забрали?

– За что?

– А вдруг ты вредитель? Ты же мог спокойно мост взорвать или подложить мину под Павелецкий вокзал. А там, между прочим, священная реликвия находится.

– Какая еще реликвия?

– Паровоз, на котором Ленина из Горок привезли. Мертвого.

– Да-а? А я не знал.

– Не знаешь, а ходишь! Знать надо, где ходить, когда ходить, с кем ходить…

– А я – один…

– Тем хуже! Человек не должен оставаться один! Нигде! Никогда! Ни на минуту! Вдруг ты задумаешься?

– Что же в этом плохого?

– Это самое страшное, что может произойти с человеком. Ведь если он задумается, он непременно начнет размышлять о том, почему у нас говорят одно, а делают другое, почему честных наказывают, а подонков награждают, почему не дают работать хорошо, красиво, со смыслом, почему…