Чтение онлайн

В-четвертых. Организация жизни.

Писал Персиваль Безжалостный, владетель Великия, и Малыя, и Белыя Страны Мечты, Рыцарь Алмазной Твердыни, Кавалер Золотого Локона и прочая, прочая, прочая…»

Написано было довольно коряво, слог какой-то рваный. Мне не понравилось. Не, на балалайке Персивалю не играть. А он, Персиваль Безжалостный, смотрел на меня с ожиданием одобрения, хотел, чтобы я рассмеялся или хотя бы улыбнулся, но я ничего такого не сделал. Я спросил:

— А с чего ты решил начать с деспотата? Логичнее сразу взяться за Ван Холла…

— Логичнее делать так, как я скажу! — рявкнул Перец. И тут же перешел в нормальное состояние: — Видишь ли, надо проверить кое-какие подозрения. Конечно, деспотат, по большому счету, помойка, но… Там что-то неприятное происходит. Я это чувствую. Да, чувствую. Надо начинать с него. Нельзя оставлять его за спиной… Да и вас следует испытать в боевых условиях.

Понятно, ничего не скажет.

— А секретная операция — это что? — уточнил я.

— Потом узнаешь.

— А излечение меня? Поподробнее можно?

— Можно. От голубых золотых рыбок есть одно верное средство. — Перец растягивал противоморозную маску, чтобы не прилипала. — Вернейшее средство! Оно, кстати, еще от множества других болезней излечивает…

— Только не говори, что это пурген, — злобно сказал я.

— Пурген? — удивился Перец. — А я и не подумал… Точно ведь! Куда мы летим? Зачем летим? У меня отличный запас отличного пургена! Будешь принимать утром, днем и вечером, и очень скоро рыбки выйдут естественным путем. Немного неэстетично, но зато обещает стойкий терапевтический эффект.

— Сам жри свой пурген! — обиделся я.

Перец расхохотался.

— По этому поводу я тут сочинил… Вот послушай:

Пургена капли звонкие наполнили бокал,

Бестрепетным движением поднял его над прахом дней

И выпил враз!

Какое облегчение!

Какой экстаз!

В последнее время в нем проснулся поэтический дар. Нет, я бы так сказал — очнулся поэтический дар. Давно он не сочинял, а тут вдруг пожалуйста. Наверное, от весны, а, по моим подсчетам, в том мире как раз весна. Весной же люди дурят. А те, кто сюда попал, изначально дурканутые. Я уже говорил, что тут целая куча поэтов, многие тут сочиняют. Сам Перец говорит, что Страна Мечты улучшает реакцию, так вполне может быть, что и творческие возможности она мобилизует. Потому всех на творчество разное тянет. А какое самое примитивное творчество? Правильно, стихи лабать. Для живописи требуется талант, для музыки гений, для фотографии вообще видение надо иметь. А стихи может любая сволочь конопатая. Берешь бумажку, берешь карандашик — и давай. А если бумажки нет, то можно прямо так, на память. Или на заборе. Да, творческие возможности тут расцветают, я по себе заметил. Фотографирую — прямо зубы трескаются. Запечатлеваю мир, пишу его скорбную летопись.

И Перец тоже ведет летопись, только в стихах. Высокопродуктивный скот хорошо отзывается на уход… Перец сочиняет препоганенькие стишочки по поводу и без повода, просто так. И не только стишочки, в крупной форме тоже работает, так что я даже стал в конце концов подозревать, что бессмертный шедевр Ляжки Пендрагона «Беспредел медведей в Тевтобургском лесу» принадлежит отнюдь не перу Владетеля Владиперского Деспотата.

— Ну как? — осведомился Перец. — Понравилось?

— Омерзительно, — сказал я.

— Странно… Тебе же, кажется, нравятся эти… «Стероидные Бомбардировщики»? А у них, насколько я знаю…

— Не смешивай мед с наоборот, — оборвал я.

Несколько афористично, но строго.

А что он о себе думает? Что ему можно своими липкими лапками в святое?

Перец поглядел на меня с завистью.

— К тому же они не «Стероидные Бомбардировщики», а «Анаболические», — поправил я.

— Не смешивай мед с наоборот… — задумчиво повторил Перец. — Хорошо. Хорошо получается… Ну, тут ничего не поделаешь — генетика. Ты сам стихи не собираешься писать?

— Я фотографировать собираюсь, — ответил я. — Вернее, фотохудожником хочу стать. Впрочем, это никого не касается. И вообще, при чем здесь поэзия?

— Поэзия тут как раз при чем.

Перец безрассудно поерзал на ограждении. Тридцать метров вниз за спиной его ничуть не смущали.

— Видишь ли, горыны, — начал объяснять он, — не все, конечно, но некоторые из них, чрезвычайно сентиментальны. Просто до ужаса. И если такого горына давануть по лирической рельсе, то он рано или поздно разревется. Слышал про крокодильи слезы?

— Ну слышал, и что? — не понимал я.

— А то. То, что драконья слеза излечивает почти от всех болезней. Достаточно какого-то жалкого пузырька драконьих слез — и твои рыбки передохнут!

Я посмотрел на горынов. Троица разбрелась по крыше и маялась бездельем. Щек и Кий тупо, без азарта перетягивали какой-то драный брезент, Хорив с сентиментальным выражением на морде жевал бочку с гудроном. Мир, покой, благодать.

— Но для того, чтоб горын заплакал, нужен сочинитель, — продолжил Перец. — Нужен поэт. Ну, в смысле настоящий. Не такой, как я, не такой, как Ляжка. Хороший поэт.

— Ну, можно туда, — кивнул я в небо, — смотаться. Прихватить какого-нибудь там лирика-сатирика — и обратно.

Перец покачал головой.

— Технически, конечно, возможно, но вот этически… Видишь ли, затащить сюда кого-нибудь против воли я не могу, да и не хочу. И если тащить оттуда, то придется выискивать какого-нибудь сочинителя, который не прочь прогуляться сюда. Или придется его уговаривать. Морока. И времени много уйдет. А нам дела надо делать, я же говорил. Так что придется тут кого-нибудь отыскать. Какого-нибудь таланта.

— А если на память стихи почитать? — предложил я. — Или по книжке. В городе наверняка библиотека есть…

Я указал вниз.

— Не пойдет. — Перец тоже поглядел вниз. — Книжку-то мы, конечно, можем найти, а вот почитать… Тут талант нужен. Или сам автор. У тебя есть талант?

Ну, я, само собой, скромно промолчал.

— Вот и я о том же, — покивал Перец. — Но ситуация не столь безнадежна. Помнишь поэтический ристаж? Там паренек еще был, Ракитченко…

Я покачал головой.

— Не помнишь?