Чтение онлайн

Они проехали триста пятьдесят километров от Полтавы до Киева за два с половиной часа. Их трижды останавливали гаишники за превышение. Они самостоятельно остановились в Пирятине попить кофе и окончательно проснуться. Они не ехали, они летели, только низенько над трассой. Воспетая Яринкой "Бэха" выдавала двести десять километров в час и чувствовала себя при этом так, словно ей наконец-то дали надышаться.

— Серега, крейсерская скорость "семерки" — сто восемьдесят километров в час. Это та скорость, при которой ей начинает хотеться ехать. Она не любит быть улиткой.

У Сереги еще долго пыталось уложиться в голове, как этот огромный тяжелый корабль может быть таким быстрым и маневренным, но, тем не менее, пятиметровая красавица покорила своего нового хозяина, дав понять, что она не машина, она — песня.

Когда влетели в Киев, остановились, вышли из машины, выдохнули. И лишь потом поехали на работу, приноравливаясь к светофорам и городскому движению после вольной трассы. Яринка любовно поглаживала по "торпеде", приговаривая: "Хорошая девочка". Одна на двоих с Серегой любимая женщина, и неизвестно, кто же любил эту машину больше.

Это было по-своему замечательное время. Видеть цель. Работать, стремясь построить что-то настоящее и значащее из того, что начали. Даже скандалы с матерью выдерживались проще. И ничего, что спать получалось по четыре часа в сутки. Не страшно, что пришлось откопать в себе невероятные кулинарные таланты и научиться готовить из ничего, но чтобы вкусно и разнообразно. При самом худшем раскладе можно сесть в машину и таксовать всю ночь, чтобы хоть на бензин и сигареты заработать. Главное помнить: уныние — смертный грех. А значит, нельзя поддаваться пессимизму. Перспектива в кои веки замаячила на горизонте, и никто ее упускать не собирался.

Это…

Это немного пугает. Сегодня день, когда мне все удается. Даже песня, которую искал очень давно — нашлась. Словно кто-то прочел мои мысли и желания и специально выложил кассету в мои руки. Просто невероятно красивая музыка. Без слов.

Мне хочется быть таким же. Без слов. Но звучать.

Это страх. Я ведь действительно боюсь. Невероятно сильно боюсь.

— Не закрывай себя в четырех стенах. Прекрати это делать.

— Знаешь, мне просто некуда идти. Там пустыня.

Там ничего нет. Я оборвал все нити, сжег все мосты. Прошлое истлело бумажкой в пепельнице. Остались лишь обрывки, остатки меня прошлого. И то лишь здесь. Только здесь все еще остаются те, с кем я могу говорить. С кем все еще хочу говорить. Крылатый всегда умеет выслушать.

— Ты любил когда-нибудь по-настоящему?

— Нет.

— Наконец-то смог признаться в этом самому себе?

— Да.

Нельзя помнить столько грязи и боли и при этом сохранить свою душу для любви. Нельзя быть столько раз убитым и не возненавидеть.

— Что ты вспомнил?

— Женю. Его звали Женька. Того самого мальчика, который тампоном обмакнутым в раствор какого-то антисептика обрабатывал ее раны. Кровоточащие, незаживающие. Кто-то впервые в жизни раздвинул ее ноги не для того, чтобы изнасиловать.

— Скольких ты помнишь?

— С последним воспоминанием шестерых.

— Когда это было?

— В 60-тых.

Это сходить с ума от таких чужих-своих воспоминаний. Самое страшное — понимать, что сходишь с ума. Быть настоящим вампиром. Питаться чужой любовью, не отдавая ничего взамен. Только боль.

— Ты больше никому не сделаешь больно.

— Ты уверен?

— Я тебе не позволю.

Осознать собственную чудовищность. За все свои воспоминания насиловать чужие души. Заставлять влюбляться в себя, любить себя. И упиваться чужой болью. Это так просто — растоптать и уничтожить человека. И наслаждаться этим. Постоянно врать. В первую очередь — самому себе.

— Зачем ты это делаешь? Зачем заставляешь меня все это понимать?

— Просто кто-то должен тебя остановить.

— А ты у нас из добровольцев-мазохистов?

— Нет, просто знаю — у меня получится. И ты не сможешь меня ранить. Не сможешь сделать больно.

— Не слишком ли ты самоуверен?

— Не менее, чем ты.

— И как ты это собрался сделать?

— Я просто научу тебя любить.

— Совсем дурак?

Хитрый ход, согласен. Сильный ход. Оставить меня наедине со всеми этим мыслями. Мне остается только говорить с собой, пытаясь переосознать все это еще сотню раз. И записать, чтобы думалось проще.

Забавные мыслишки. Ты ждал, пока я повзрослею, а теперь решил, что я готов? Упорно молчаливо ждал, а теперь штурмуешь молниеносно? Ты сплел интересную сеть из чувств, зависимости, желаний, ощущений. Что ж, достойно похвалы. Мне наконец-то перестало быть скучно. Нет, я, конечно же, не стану сопротивляться, это было бы слишком глупо. Мне просто дико любопытно, как ты это попытаешься сделать. И еще более интересно — зачем это тебе? Не из вселенской любви к людям — это точно. У тебя свои цели, и мне хотелось бы их знать. Увы, я слишком любопытен.

Ты ловко обнажил мое больное место, показав тем самым, насколько проницателен. Забавный вышел день. Вскрываем старые могилы, эксгумация прошла успешно. Это чертовски больно, знаешь ли. Но я не злюсь. Я кое-что все-таки понял — ты показал мне такую грань любви, о которой я не подозревал. И закономерно задался вопросом — кого ты хочешь разбудить во мне? А еще понял, почему ты выбрал меня. Со смертными тебе невероятно скучно. Тебе ведь тоже одиноко в твоем небе. Но ты не станешь летать в чужом. И я не стану. Нам остается только попробовать объединить наши небеса. Что скрыто за твоими глазами, в которых веселятся солнечные искры? Насколько широко ты можешь распахнуть свои огненные крыла?

Ты был всегда настолько близко, что я не мог не чувствовать. Но так хорошо прятался, что я постоянно ошибался, ловя чужие отражения и принимая за твое. Как глубоко ты намерен окунуть меня в эту ледяную прорубь?

Хороший день. Мне сегодня все удается. Мне нравится, как ты сегодня обнажил клыки. Я никогда не верил в твою мягкость. Ты меня не разочаровал. Ты даже более восхитителен, чем я мог представить.

И эта музыка. Знаешь, я от нее схожу с ума. Так долго ее искал. И не находил, не было ее нигде. Смешно, да? И это я, который способен отыскать иголку в стоге сена. Не находил. И так легко найти сегодня. После твоих слов, после твоей улыбки: "Ты найдешь".