Чтение онлайн

— Кто это говорит? — звонко перебила ведущая.

— Это русский народ говорит. Пословицы такая…

— Нет, уж вы представьтесь, пожалуйста, — заторопилась Ирина. — Как вас зовут, и в чём суть вашего вопроса?

Раздался шум помех, потом не очень уверенный детский голос заявил:

— Волки и собаки были на Черемошниках. Белая волчица Сарама и ещё тот, кого называли Анубисом, Луперкасом, Волхом, — по-разному… Извините, но вы всё врете, дяденька!

Раздались гудки, Ирина покраснела, а Ильин, растягивая слова, сказал севшим голосом:

— Ну вот, видите, какое грамотное у нас поколение подрастает. Недаром Томск называют умным городом. Шесть университетов всё-таки…

— Да, да, да, — рассеянно повторила ведущая, сидевшая уже как на иголках. — Жаль только, что вопрос так и не был сформулирован. ("Действительно, очень, очень жаль", — вполголоса, но довольно ясно проговорил Ильин). На этом, дорогие друзья, мы вынуждены прекратить передачу, так как наше время давно уже вышло… — Она бросила тревожный взгляд на монитор, который в кадре не был виден, и зачастила, затараторила: — Все вопросы, на которые Александр Сергеевич не успел дать ответ, записаны, и будут переданы ему. Ответы вы получите во время следующей встречи в передаче "Час мэра Ильина". Спасибо, Александр Сергеевич, и до свиданья!

Ильин ответил в том смысле, что с большим нетерпением ждёт следующей встречи. Лицо его при этом выражало нечто, близкое к отвращению.

В эфир запустили рекламный ролик, и Ильин, наконец, расслабился, слегка потянулся, кашлянул. И, вставая из неудобного кресла, участливо спросил:

— А вас, Ирина, собачки не покусали?

Наверху, в галерее за стеклом, начальство, редакторы, выпускающие зашлись от хохота.

* * *

Нар-Юган. В тот же вечер

— Ты вот что, Стёпка, — вдруг сказала Катька. — Оставайся, однако, Стёпка, у меня.

Она допила четвёртый стакан чаю, лицо её покрылось бисеринками пота. — Со мной живи.

Стёпка замер на секунду, не донеся стакан до рта.

— Тесно у тебя, однако, — осторожно, дрогнувшим голосом, ответил он.

— Ничего! Летом к избе пристройку сделаешь. Просторно будет, как в фатере: две комнаты.

Стёпка отвернулся, засопел.

Наконец выговорил тихо:

— Боюсь я.

— Чего? — удивилась Катька.

— А женщин, — всё так же тихо ответил Стёпка, отвернувшись.

— Чего-о? — поразилась Катька.

— Женщин, говорю, боюсь. Я никогда с женщиной не жил… Была у меня невеста, да сбежала. С тех пор один живу, однако. Да и старый я. Да и ты Катька, погляди на себя, — совсем почти без ног.

— Ноги уже маленько ходят, — обиженно сказала Катька. — К весне точно снова ходить буду. А то и бегать! Спасибо собаке — ведь это она меня вылечила.

Стёпка промолчал.

Катька посидела, утёрла лицо тряпкой, служившей кухонным полотенцем, и добавила:

— Только в супружестве, сам знаешь, однако, — не ноги главное. Али уже забыл? Остальное-то у меня всё на месте, как у всех. А может, ишо и получше, чем у некоторых-то…

* * *

Экспресс "Томск — Москва". Плацкартный вагон. Январь 2004 года

Девушка, по виду совсем молоденькая, не больше шестнадцати, села к окну и стала глядеть на перрон. Там ещё суетились люди, бегали туда-сюда вдоль вагонов, что-то кричали. А напротив окна стояла бабушка в древнем пальто, печально склонив голову к плечу, и промокала глаза скомканным платочком.

Девушка помахала ей, привстала и крикнула:

— Баба, не плачь! Я же не навсегда!.. А ты Рыжика береги! Старая она уже, корми получше, не жадничай!

Бабушка — то ли услышала, то ли нет, — махнула в ответ платком и снова стала вытирать слёзы.

"Зеленый" уже дали, и суета на перроне достигла пика. Бабушку толкали, она отступила к ограждению, и там сморкалась; её маленькое сморщенное личико было красным и заплаканным.

Сидевший напротив девушки человек в большой лисьей шапке, с татарскими усами, лет сорока, с интересом глядел на неё.

Девушка заметила его взгляд, — слегка покраснела, и круче повернулась к окну: боком к попутчику.

— Куда едем, красавица?

Девушка вздрогнула.

— Далеко, — ответила она.

Искоса взглянула на усатого и добавила из вежливости:

— В Питер.

— Питер? — удивился усатый. — Питер — это не далеко… Хотя я ещё дальше еду — за границу еду, домой, в Казахстан. А в Питер, что — на экскурсию?

— Н-нет, — после паузы ответила девушка. — Я к отцу еду. К папке.

— А вот это очень, очень хорошо! — обрадовался чему-то попутчик. — Навестить, или домой?

Девушка вздохнула. Вот прилипчивый какой! Не привыкла она к такому вот — запросто — разговору с незнакомыми людьми. Тем более — немолодыми и усатыми.

— Домой, — сказала она, сама не понимая, правда это, или нет. И вздохнула.

Поезд тронулся. Перрон поехал назад, поехали назад суетившиеся на перроне люди, привокзальный сквер; вот и перрон оборвался; мимо окна проплывали старые неухоженные панельные пятиэтажки. Поезд шёл медленно, не разгоняясь. Впереди был железнодорожный переезд, потом — край города, и наконец, ещё один переезд — последний. Вот тогда поезд и начнёт набирать ход всерьёз.

— А как зовут-то тебя, красавица? — спросил попутчик. — Да не стесняйся: нам ведь ехать вместе долго, до самого Омска. А это сутки, или около того… Так что надо познакомиться.

— Алёнка меня зовут. То есть, Елена.

— А меня — Аман. "Аман" по-нашему "счастливый", значит.

Откинулся на спинку сиденья и заговорил:

— В гости я приезжал, к дочке. Дочка учится здесь, в вашем главном университете. Хорошо учится, молодец… Только Сибирь мне совсем не нравится. Нет, не нравится. То морозы, то волки по улицам бегают.