Собачий род
Шрифт:
— Ты вот что. Ты беги к вертолётчикам. Как раз сегодня рейс будет в город. Прямо к лётчику подходи, не бойся. Он мой знакомый, его Константином зовут. Костькой. Он почту возит, больных, если надо. Так что собаку им прихватить не сложно. Попроси, скажи, что собаку там встретят.
— А кто встретит-то? — удивился Стёпка.
— Никто не встретит. Только ты не беспокойся: пёс этот сам дорогу домой найдёт. Ты скажи, главное, Костьке — встретят, мол, не волнуйтесь. Пёс смирный, мешать не будет.
— Как такое скажу? Врать надо! А я врать не умею, однако.
— Тьфу ты! — в сердцах плюнул Тимофей. — Вот что значит лесной человек! А ещё меня зверем обозвал. Ты соври для пользы дела! Чтобы они собаку прихватили. И всё. Понял?
— Ладно… Понял, — сказал Степка и крепко сжал зубы, сморщил лоб. — Когда вертолёт полетит, однако?..
* * *
Спустя два часа на вертолётной площадке посёлка появился странный человек: на подбитых мехом лыжах, в унтах, с рюкзаком за плечами и с большущей собакой, хромавшей на две лапы.
Вертолётчик сидел в кабине, когда снизу послышался голос:
— Коська!
Вертолётчик удивлённо глянул вниз, приоткрыл окно.
— Коська! — повторил чёрный, словно от копоти, старый остяк.
— Чего-о? — с ноткой презрения спросил летчик.
— Свези собаку в Томск!
Лётчик поглядел на старика, на собаку. Покрутил пальцем у виска.
— Ты чего, дед, спирта нанюхался?
Старик не слышал — внутри страшной железной машины уже что-то шумело, гудело, вибрировало. Видно, томилась душа вертолёта в железном зелёном корпусе.
— Собаку в Томск надо! Свези! Её там в ерапорту встретят!
— Чего-о??
— Собаку, говорю…
— Какую собаку? Сдурел?
— Вот эту! Хорошая собака! Она городская. Ей, слышь, в город надо, а то хорошему человеку худо будет!
Лётчик понял, что дед так просто не отстанет. Слегка высунулся наружу:
— Ты что! Я собак не вожу! Да и лечу я не в Томск, а в Колпашево!
— Так и ладно! — обрадовался старик. — Ты его в Колпашеве на другой винтолет посади!
— Ну, дед, ты даёшь… Мы тебе чего, собачья соцзащита?
Стёпка, однако, ещё не понимал, что попытка его потерпела полный крах. Он сделал хитрые глаза. Оглянулся по сторонам, понизил голос:
— Нельму дам! Муксуна! Осетра!
Лётчик покачал головой.
— Соболя дам! — выкрикнул Стёпка. — Продашь на базаре — богатым станешь! Два соболя дам! Нарочно взял с собой из дому, — а ведь не хотел. Потом подумал: вдруг, мол, Коську встречу. Надо взять!
От такой лживой наглости летчик даже слегка опешил. Потом засмеялся.
— Двери видишь? Там, где лесенка? Иди туда. И собаку свою тащи… Она не бешеная случайно? А то сейчас в городе, говорят, какие-то бешеные появились… Да ты, лесной человек, в городе-то давно был? Ну, понятно…
В дверях грузового отсека стоял хмурый летун. Он сказал:
— Давай её сюда. Сам-то летишь, нет?
— Я? — испугался Стёпка. — Что ты, что ты! Собака одна дорогу найдёт. У-умная!
— Ну, как скажешь…
Тарзан не сразу пошёл в вертолёт, — поупирался. Стёпка толкал его сзади, летун тащил за ошейник.
— Привяжу его здесь, к поручню. Кормить не буду, учти!
— А и не надо кормить! Так долетит! Он выносливый!
Летун кивнул и стал закрывать дверь.
Стёпка спохватился:
— А соболей? Соболей-то?
Но дверь уже захлопнулась.
* * *
Опричное сельцо в Низовских землях. 7079 год
Генрих Штаден хотел переименовать сельцо, данное ему царём за службу. Но никак не мог придумать название. Больше всего ему нравился "Штаденштадт". Или, в крайнем случае, "Штадендорф". Но выгляни в слюдяное окно — какой там "штадт"! На "дорф" — и то не тянет.
Штаден видел слишком много в этой варварской стране. Так много, что глаза его устали. И устала душа.
Он видел убитых монахов — чёрное от ряс и клобуков поле перед разграбленным монастырём. "Озорство", — думал тогда Штаден.
Он видел убитых, разбросанных вдоль дорог мёртвых. Вокруг них бродило воронье, обожравшееся человечины. Вороны так раздулись, что даже не могли улететь — хоть топчи их копытами.
Он видел, как вешали пленных поляков с семьями. Не жалели веревок даже на малолетних детей. Дети устали плакать, и не плакали, — плакали их матери, истерзанные, с разбитыми лицами.
Он видел, как опричники, проезжая по улицам, где уже некого было грабить, и нечего взять из домов, секли саблями ворота — за то, что изрезаны красиво; ставни — за расписных петухов. Заборы — за резные сердечки поверху.
А великий князь в Новгороде заставил посадских девок раздеться донага и велел погнать их пиками в реку Волхов. Пущай, мол, купаются. Но люди с баграми, на мосту и на лодках, хватали крючьями девичьи косы, наматывали на багры, и опускали под воду.
Сын великого князя хохотал.
Но самое страшное, что видел Штаден — когда у матерей отнимали грудных младенцев и разбивали им головы, а матерей заставляли кормить грудью, своим молоком щенков из царской псарни.
Когда-то, ещё на родине, Штаден слышал, что в древности у склавен был такой обычай. Но после принятия ортодоксальной веры попы запретили это варварство. И вот оказалось, что обычай остался. И сам богомольный царь поощряет его.
Штаден больше не мог, не хотел этого видеть.
И вот теперь Генрих Штаден, получивший награду, сидел за столом в своей резиденции — самой большой избе села. Перед ним стояла чарка и ополовиненная бутылка зелёного стекла. На тарелках — солёные огурцы, блины, солёная рыба.