Собачий род
Шрифт:
— Ты чего, Саньку не знаешь? — с упавшим сердцем спросил Костя.
Сержант засмеялся:
— Так они оба Саньки!
— Ну, вот обоим и передай, — сказал Костя с облегчением, и закрыл за собой дверь.
* * *
А получилось всё просто. Едва Костя затерялся в толпе, один из милиционеров вытащил казённый ошейник с поводком, а его напарник — баллончик с перечной начинкой.
— Ну что, бродяжка, подставляй, что ли, шею…
Тарзан внезапно всё понял. И молча попятился.
— Ты куда, собачка? — ласково спросил тот, что был с баллончиком. Он сделал шаг ближе.
Толпа мирно обтекала их, не останавливаясь, и только несколько пассажиров, ожидавших на остановке "маршрутку", обернулись, наблюдая.
— Иди сюда, собачка, иди… Хочешь, косточку дам?
И он действительно вытащил другой рукой из кармана кость — муляж из пластмассы.
Тарзан мельком глянул на кость. Он сразу заподозрил подвох, потому, что настоящие кости из супа пахли, а эта была с каким-то странным запахом. Он зарычал низким, на нижнем пределе, голосом, и попятился ещё дальше.
Внезапно милиционер, сюсюкавший и уговаривавший, прыгнул вперёд, одновременно выпуская из баллончика струю перца. Но промахнулся: Тарзан отскочил в сторону, едва не сбив с ног какую-то женщину, и мгновенно затерялся в круговороте торопившихся людей.
— Стой, гаденыш! — крикнул не на шутку распалившийся милиционер.
Из толпы на него глянули неодобрительно.
Милиционер, встав на ступень стилобата, стал оглядывать толпу. Ему показалось — метнулось под ногами у прохожих что-то тёмное, — и он кинулся наперерез.
И опоздал. И снова стал озираться. И снова показалось: вот же он, чуть не ползком через кусты лезет, метит за железнодорожный вокзал уползти. А там пути с товарняками, а за путями — опытный участок Ботанического сада, а попросту — густой многоярусный лес. "Уйдет!" — подумал милиционер, спрыгнул с парапета, обогнул пристанционные строения, и кинулся через пути.
Он заглядывал под вагоны, спрашивал у рабочих в жёлтых жилетах, — пёс как сквозь землю провалился.
Остановился на краю леса. Тропинка вела в глубину, в самую чащобу.
Милиционер постоял, отдуваясь и вытирая мокрое лицо.
Потом махнул рукой, сплюнул. Подумаешь: одним больше, одним меньше. Лишь бы начальству кто не стукнул.
Побрёл обратно.
Второй милиционер ждал его на дебаркадере.
— Слышь, Санёк, плюнь ты на него, — сказал он. — Пусть чешет, куда хочет. Всё равно далеко не убежит — или в лесу подохнет, или изловят. Чего нам тут пылить?.. Не открывать же было пальбу.
Санёк вполголоса выматерился, спрятал кость и баллончик.
— Ладно, — сказал он. — Что далеко не убежит — это точно. Но, чувствую нутром, он опять сюда вернётся. Походим, посмотрим…
Второй Санек развел руками и со вздохом поплёлся следом за напарником.
* * *
А Тарзан в это время уже обогнул здание автовокзала, и по аллейке из чахлых кустарников помчался мимо автобусов, заборов, каких-то хибар, потом — пятиэтажек.
Свернул к двухэтажному зданию, где, как ему показалось, было безопаснее. Но ошибся. Едва он остановился у высокого крыльца, переводя дух, как большие двери с грохотом открылись и на улицу высыпала густая толпа школьников.
Тарзан фыркнул, и побежал за угол. Там было какое-то подобие скверика с протоптанными дорожками. Тарзан помчался по одной из дорожек, но увидел впереди прохожего, и прыгнул в сторону, в снег, побежал, выдергивая лапы из сугробов.
Затаившись, он подождал, пока прохожий пройдёт мимо. И каким-то чутьем понял, что лучше всего сейчас — дождаться ночи.
Выбрав самое укромное местечко в скверике, он принялся отбрасывать передними лапами снег. Выкопав яму под стволом старого тополя, Тарзан забрался в неё, свернулся калачиком, прикрыв хвостом нос. Первые минуты он дрожал от холода. В яме было мокро и неуютно. Ствол тополя тихо ворчал о чём-то; под снегом, в земле, потрескивали корни. В отдалении кричали дети, а еще дальше — нудно и хрипло каркала ворона.
Наконец, Тарзан задремал. И ему снилась нарядная Молодая Хозяйка в белом платье, с голубыми бантами в золотых косичках, — самый красивый человек, которого он встретил в своей короткой собачьей жизни.
* * *
Тверская губерния. 1860 год
Доктор оказался нервным, суетливым молодым человеком. Едва выпив чаю и отказавшись от закуски, он сел в дрожки, чтобы ехать в деревню.
— Да подождите! — встревожился Григорий Тимофеевич. — Я ведь с вами поеду.
— Да? — удивился доктор. — А пожалуйте, пожалуйте. Я подожду.
И он неподвижно замер в дрожках, уставившись в пасмурное небо.
— Видите ли, — сказал он, когда барин вышел на заднее крыльцо, одетый для дороги, — Не всем помещикам нравится наблюдать за нашей работой. Запахи лекарств неприятны, зрелища тоже бывают такие, что нормальный человек может как кошмар воспринять. Опухоли, гниющие конечности, раны невероятные. Недавно в Волжском один мужик под жерновое колесо попал. Нога — всмятку. Пришлось делать ампутацию.
Григорий Тимофеевич уже устроился в докторских дрожках, и слушал со смешанным чувством любопытства и отвращения.
— И как? Успешно?
— Да где там… — доктор только махнул рукой и велел кучеру: — Ванька, трогай.
Затем вновь живо обернулся к Григорию Тимофеевичу.
— Однако самое неприятное — эпидемии заразы. Холера, например. Бороться с ней — всё равно, что со стоглавым змием. Одну голову отрубишь — десять вырастают. И мужик у нас до того тёмный, что до последнего дня доктора позвать боится. Помирает уже, а всё одно талдычит: "Это ничего, я животом и раньше страдал. Перемогусь как-нибудь".