Чтение онлайн

Не зная, чем заняться, Иван Павлович включил телевизор. В его палате-люкс такой стоял, но не работал по причине заползания таракана, который всегда создает проблемы — примерно одинакового порядка — для техники и для людей.

Но кстати вернувшийся Хомский, стараясь услужить приунывшему товарищу, повертел какие-то ручки, навел антенну на вентиляционное отверстие, и передача пошла.

Сначала Ватников, прихлебывая из пузырька, не следил за происходящим на экране. Он продолжал раздумывать о ЧП. Проникнуть в библиотеку? У него нет ключа, придется ломать. Поднимется шум, а от него будет пахнуть овсянкой… Нет, это слабое решение. В голове у него сверкнула идея: вот что ему надо сделать! Нужно пойти и предупредить Медовчина, и заручиться его поддержкой — как Хомский заручился поддержкой самого Ватникова в незапамятные времена. Наверняка д'Арсонваль отчаянно боится такого поворота событий — вот уже и Гоггенморг разоблачена, и в кадрах побывал этот въедливый мозговик: что дальше? Когти следствия подбираются к самому горлу злодея… Его могут опередить.

А если Медовчин послушает Ивана Павловича и насторожится всерьез, то д'Арсонваль, видя изменившееся к себе отношение, ударится в панику и поспешит нанести удар. Он выпустит чудовище и натравит на ревизора…

Постепенно успокаиваясь овсянкой, приправленной, будто специями, здравыми мыслями, Иван Павлович обратил внимание на телеэкран. Во всех больницах принято смотреть разные передачи — "Комната смеха", "Аншлаг", и еще сериалы. Это считается хорошим тоном и признаком скорого выздоровления. Он не особенно удивился, увидев там себя самого в роли Фокусника с аттракционом "Пестрая лента". Иван Павлович стоял на эстраде и выбалтывал врачебные тайны, и публика выла. Фокусник прохаживался и самозабвенно рассказывал:

— Была, значит, у одного, здоровая такая гуля под ухом…

Переполненный зал умирал от хохота.

А Фокусник ходил и гнул свое:

— Так вот у одного бомжа при вскрытии нашли поросячий хвост на заду, финский ножик и женскую грудь. Он из нее молоко доил и кашу себе варил, от каши и загнулся…

Визг и судороги. В зале дрожал потолок, а люстра тоже, конечно, подрагивала.

— А еще к одной у которой муж в командировке, явился этот… ну, вы его знаете, в первом ряду… мистер Мускул! С Проппером… и Триппером….

Дрожательный паралич.

— И теперь, под конец… знаменитый номер: "Пестрая Лента"!

Ватников вывел бабушку, недавно жевавшую булку. Он распилил ее в ящике пилой и вынул изнутри кроликов, голубей, воздушные шары и розовые букеты. А потом поднырнул рукой, завел ее по локоть в самое сокровенное и с проктологической сноровкой начал тянуть, тянуть и тянуть из бабушки бесконечную пеструю ленту….

Внезапно на сцене откуда-то появился д'Арсонваль. Начмед был красен от ярости:

— Вам никогда не снятся вещие сны? — закричал д'Арсонваль. — Мне вот сегодня приснилось, как вы на сцене фокусничали… вскрывали престарелую женщину и вынимали из нее ленту… Вот! — Начмед метнул в Ивана Павловича бумажный лист, исписанный мелким и противным почерком. — Жалоба на вас! Вы оперировали пожилую особу, которая в годы войны проглотила знамя полка, чтобы оно не досталось врагу. И с тех пор оно так и лежало внутри для чувства объемного насыщения. Вы знамя вынули, и без этой реликвии она теперь жрет в три горла. Она пишет здесь, что отныне это уже — переходящее знамя, и она передает его вам… в пожизненное пользование тем же макаром… Извольте войти в коленно-локтевое положение!

Начмед превратился в Медовчина, засунул руку в карман и начал разматывать бесконечную пеструю ленту, которая складывалась у его ног в кишечные краснознаменные петли…

Оказалось, что Иван Павлович уже давно спит перед заснеженным экраном, а Хомский нашептывает ему утешительные слова, от которых снится уже другое, не столь отталкивающее… Ватников сидит на приеме, в родном диспансере. Он не бесправен, он наделен полномочиями, на него не пишут жалобы и не кричит начмед. К нему явилась на консультацию женщина лет пятидесяти, сиамский близнец, хотя все у нее было одно, в единственном экземпляре. Однако стоило ей заорать на Ивана Павловича, как это самое все удвоилось: и рыло, и его выражение. Она вручила ему слепочек, макет своего рыла, размером с яйцо, и Ватников зачем-то откусил от него, оно было булочкой. Возможно, сей сон был отголоском чего-то реально пережитого…

Он проснулся вконец разбитым, и рот был шершав изнутри. Стеная, полез под кровать, за плинтус — боярышника не было. Телевизор был выключен — должно быть, позаботился Хомский.

В голове проигрывались недавние события, которые то ли были, то ли их не было вовсе. В иное время, давно, Иван Павлович назвал бы их конфабуляциями — возможно, ошибочно. Ему явилась плачущая Бронеслава Гоггенморг: "Я проклята, — рыдала она. — Негодяй подучил меня… Я обещала отдаться этому доброму, святому человеку…" "Кому? — допытывался Ватников. — Рауш-Дедушкину?" "Нет, не ему… Зобову…"

— Хомский, — позвал Иван Павлович жалобно.

Но не было и сыщика. Был только Васильев, который стоял в дверях и мрачно смотрел на Ватникова, притоптывая ногой.

Глядя в сторону, заведующий осведомился о самочувствии Ивана Павловича, хотя ответ был очевиден. Ватников мужественно отвечал, что ему лучше, значительно лучше.

— Славно, — Васильев слегка подобрел. — Боюсь, Иван Павлович, что в самом скором времени нам с вами придется что-то решать. Вы лежите очень давно… мы не можем держать вас вечно. Вы сами понимаете. Может быть, мы выпишем вас, вы месяцок побудете дома, а потом мы устроим вас обратно…

— Сюда же? — хрипло спросил Ватников.

Подневольный Васильев отвел глаза.

— Вполне возможно. А может быть, и не сюда… Все зависит от показаний.

— Я понимаю, — сказал Иван Павлович.

Васильев было обрадовался достигнутому пониманию и повернулся, чтобы уйти, но ватниковский вопрос настиг его каленой стрелой:

— Это распоряжение начмеда, не так ли?

Заведующий остановился и вынужденно кивнул.

— Да, Иван Павлович. Но и не только его… Вы знаете, что Медовчин сейчас практически у руля… Боюсь, что его переведут к нам главным. Он просматривает истории болезни, высчитывает койко-дни, вникает во все… — В голосе Васильева проступило уже привычное в последние недели бешенство.

— Хорошо, — покорно сказал Ватников, щадя старого товарища, ибо что тот мог сделать, крепостной холоп? — Мне прямо сейчас собираться?

— Нет-нет, — запротестовал Васильев. — Не торопитесь. Это еще не сегодня, это на днях. Я просто по-дружески, по старой памяти предупредил вас.

— Спасибо, — искренне поблагодарил его доктор.

Когда заведующий ушел, Иван Павлович быстро оделся. Медовчин! Какая дикая, ужасная недальновидность, вопиющая слепота! Пока не поздно, надо идти к нему и выкладывать начистоту голые факты.

Ватников выбрал для этого не самый удачный день, потому что с утра пораньше вся больница стояла на ушах. Прошлым вечером, пока Иван Павлович смотрел телевизор в обществе Хомского, состоялось ЧП, которое он так старательно призывал.

Пьяная санитарка сослепу накормила пшенной кашей труп, и с утра в отделение — да и во всю больницу — полетели молнии, которые метал из морга доктор Величко.

Возмущение патологоанатома не имело границ. Всем и каждому, до кого он дозванивался — Медовчину в том числе — он исступленно орал: