Чтение онлайн

— Послушайте же, ради Бога, меня жена ждет!

— И детки, а как же!

— Да, и детки.

Детектив резко повернул шею в грязном воротничке и криво ухмыльнулся:

— И Санта Клаус в этом году не придет, — сказал он.

Майкл понял, что нету смысла объяснять — одна потеря времени.

— Что с вами говорить, — сказал он сдавленным голосом. — Вы так привыкли к обращению с преступниками, что видите в людях одних преступников, ex post facto [1] .

— Это точно.

Когда его привели в участок и без церемоний представили дежурному лейтенанту, Майкл снова попытался объясниться. Но что-то такое было написано на лицах лейтенанта и сержанта во время рассказа, по которому Майкл понял, что дело плохо. Конечно, они не поверили ему ни на йоту. Но, посоветовавшись, всё же решили позвонить Брайанту, Гурвицу и Смиту и расспросить. Сержант пошел звонить, а Майкл уселся на деревянной скамье. Прошло пятнадцать минут, тикали часы, а лейтенант что-то медленно записывал в журнал и часто пользовался промокашкой. Послали еще одного сотрудника посмотреть, нет ли на Майкла чего в картотеке. Этот господин вернулся первым и доложил, что ничего нет. Лейтенант чуть оторвал глаза от журнала и продолжал писать. Тогда упал первый тяжелый удар. Сержант доложил, что не смог дозвониться до Смита (еще бы, подумал Майкл, он сейчас где-то у Сквигглов), но поговорил с Гурвицем и Брайантом. Оба понятия не имели ни о каком пари и оба, как ему показалось, нервничали. Сказали, что они мало знают Лоуса: так просто, знакомые, и дали понять, что не хотят ни во что вмешиваться. Гурвиц добавил, что у Лоуса, кажется, большие денежные затруднения.

Тут Майкл вскочил, ощущая, как кровь приливает к его лицу:

— Вот вруны, черт бы их побрал! — заорал он. — Ну, трепло же…

— Увести! — приказал лейтенант, подняв брови и сделав жест ручкой с пером.

После пятиминутного телефонного разговора с Дорой Майкл пролежал в камере всю ночь, не сомкнув глаз. Что-то в холодном тоне Доры испугало его больше всего прочего.

А когда Дора пришла переговорить с ним на следующее утро в девять, тревога оказалась вполне оправданной. Дора была далекой, холодной и решившейся. Совсем не такой, как он надеялся: исполненной сочувствия и желания помочь. Она не предложила нанять адвоката или что-то сделать, а спокойно выслушав его рассказ, отнеслась к нему, как показалось Майклу, как к беспардонному вранью. И снова как тогда, когда он пересказывал этот совершенно пустячный эпизод — обсуждение «соблазнов» за игрой в бридж — говорил о выпивке, о пустом пьяном задоре произвести совершенно безвредный маленький опыт, снова, как и тогда, когда он рассказывал всё это детективу из магазина, он ощущал, как неискренне и неубедительно звучит его голос. Как если бы он сознавал себя виновным. В горле у него пересохло, он всё время запинался, терял мысль, вставлял какие-то не те слова.

Когда он, наконец, кончил, Дора молчала.

— Ну скажи же хоть что-то! — рассердился он прождав минуту Не смотри на меня так! Я же не преступник!

— Я найму тебе адвоката, — сказала Дора.

— Ну, Дора, неужели ты думаешь…

Он смотрел на нее, не веря себе: неужели она действительно думает, что он — вор? И вдруг, снова взглянув на нее, он осознал, сколько времени ушло с тех пор, когда эта женщина была ему по–настоящему близка. Как далеко отплыли они друг от друга! Она была ожесточена, да, именно ожесточена его неудачами. Всё это время в ней постепенно накапливалась обида. Обида на его неспособность заработать деньги для детей, на мелкое вранье и уловки, к которым они вынуждены были прибегать из-за неоплаченных счетов, унизительное упрашиванье кредиторов, частые переезды из города в город — она не раз говорила ему, и это было правдой, что у нее из-за этого нет друзей — и, он это знал, ее обижали его веселые вечеринки с Гурвицем, Брайантом и Смитом, которые были для семьи непозволительной роскошью. Наверно, действительно были. Но разве нельзя дать мужу хоть какую-то поблажку?..

— Знаешь, нам лучше в это не вдаваться, — сказала она.

— Ну, неужели ты мне не веришь?

— Я найму тебе адвоката, хотя не знаю, где взять деньги на гонорар. У нас в банке всего семьдесят семь долларов, а через неделю платить за квартиру. У меня, конечно, будет зарплата, но я не хочу трогать мои собственные сбережения, потому что они могут понадобиться мне и детям.

А как же. Всё правильно. Женщины и дети в первую очередь, — подумал с горечью Майкл, но промолчал. Он смотрел на эту непонятную, холодную маленькую женщину с напряженным любопытством. Как странно, просто немыслимо! Семь лет она его жена, и ему казалось, что он знает ее насквозь, любой завиток почерка, легчайшее изменение интонации; страсть к клубнике, странную манеру пения; смуглую родинку на плече, крохотные пальцы ног, нелюбовь к шелковому белью. И ее особый, когда они говорили по телефону, тон — всегда удивлявшую его холодную резкость, будто она была гораздо тверже, чем ему казалось. И волнистые движения в кошачьем ритме, когда она расчесывала на ночь волосы перед зеркалом, откинув голову на сторону и уперев колено в комод. Он знал все эти мелочи, которых не знал никто другой, но сейчас они всё равно ничего не значили. Женщина стояла перед ним, непроницаемая, как стена.

— Ну, конечно, — сказал он. — Лучше береги свои деньги. — Голос его звучал монотонно. — Ты сходишь к Гурвицу и другим? Я уверен, что они придут. Их показания самые важные. По существу, единственное доказательство.

— Я им позвоню, Майкл, — сказала она, и только. С этими словами быстро развернулась на каблучках и ушла.

Майкл почувствовал, что рок направил перст на его голову, и мысли завертелись по кругу; он постоянно был в поту. Неужели его предадут? Невозможно такое! Он убеждал себя в этом. Он ходил взад и вперед, потирая руки, всё время вытаскивал часы и смотрел на них. Прошло пять минут, и еще пять минут. Если эта проклятая история затянется, его снова прогонят с работы, и если просто попадет в газеты — всё равно выгонят. А Гурвиц и Брайант так и будут говорить, как ответили: тоже боятся, что их выгонят. Вот в чем дело! Боже ты, Боже…

Догадка его подтвердилась, когда через несколько часов пришел адвокат. Он сказал, что Гурвиц, Брайант и Смит, все трое, наотрез отказались вмешиваться в это дело: боялись, что вдруг о них что-то напечатают. Если же их вызовут в суд повесткой, сказали они, то будут утверждать, что знают Лоуса очень мало, считали его парнем со странностями, и что у него было плохо с деньгами. Очевидно — адвокат ковырял в зубах кончиком карандаша — вызывать их в суд нельзя: это будет полный проигрыш.

Судья — что, пожалуй, вполне естественно — нашел дело совершенно ясным. Не было и тени сомнения, что этот человек преднамеренно украл предмет с прилавка такого-то магазина. Обвиняемый упорно утверждал, что сделал это из-за пари с приятелями, но приятели отказались свидетельствовать в его пользу. Даже показания его жены, что в прошлом он ничего подобного не делал, звучали как-то неубедительно. Она, к тому же, признала, что Лоус был человеком ненадежным, и что они постоянно жили на грани бедности. Еще обвиняемый несколько раз скрывался, не заплатив за квартиру, и оставил за собой в Соммервилле изрядный неоплаченный долг. Он человек с образованием, из порядочной семьи, и должен был понимать, что делает. В целом, его личность, может быть, и нельзя считать отрицательной, но учитывая все обстоятельства, имеет место совершенно очевидный факт кражи по совершенно ясному мотиву. Обвиняемого приговорили к трем месяцам заключения в исправительном доме.

К этому моменту Майкл уже находился в состоянии полного ступора на скамье подсудимых и тупо смотрел на Дору, которая очень тихо, как посторонняя, сидела во втором ряду. Она смотрела на него, чуть откинув на сторону бледное лицо, будто и она никогда прежде его не видела и размышляла, какого сорта люди становятся преступниками. Люди? Нелюди? Она на минуту опустила глаза и прежде, чем подняла их, Майкла тронули за руку и повели, спотыкающегося, из зала суда. Он думал, что она, конечно, подойдет попрощаться, но и в этом ошибся: она ушла, не сказав ни слова.

Через неделю он получил от нее последнюю короткую записку. «Майкл, — писала она, — прости, но я не могу воспитывать детей, у которых отец — преступник, и поэтому подаю на развод. Твой поступок был последней каплей. Ты вечно сидел без работы и мне приходилось ишачить день и ночь, чтобы у детей был кусок хлеба. Но бесчестья вдобавок я уже не приму. Мы уезжаем прямо сейчас, потому что дети в школе задразнили Долли и Мэри, и они три раза приходили в слезах. Мне жаль — сам понимаешь, как ты мне нравился в начале, но ты упустил свой шанс. От меня ты больше ничего не услышишь. Ты был когда-то славным и щедрым парнем. Надеюсь, ты сейчас им останешься и не будешь возражать против развода. Прощай. Дора».

Майкл сжал письмо и смотрел на него невидящими глазами, на которых выступили слезы. Он уронил голову на листок блокнотной бумаги и терся о него лбом: вправо–влево, вправо–влево… Крошка Долли… Крошка Мэри… Ну, конечно. Такова жизнь. Такая бессмысленная и нелепая, чудовищная жизнь, дико несправедливая. Ни на кого нельзя положиться, даже на жену, на лучших друзей. Чуть–чуть пошалишь, и тебя запрут в тюрьму, а друзья наврут, и жена бросит…

Возражать против развода? Что это даст? Факт налицо: его осудили за кражу. Никто не поверил, что это просто шутка после выпивки. И суд, где будет слушаться дело о разводе, тоже не поверит. Он бросил письмо на пол, вдавил каблуком и медленно со злостью развернулся на нем. Ну и катись — скатертью дорога! А ну вас всех к черту! Еще пожалеют о нем. Вот выйдет отсюда и двинет на запад, разбогатеет, восстановит доброе имя… Только как?