Чтение онлайн

Аллах уберег от такого позора. В последний четверг октября сильный, свежий, как гроздь винограда, румяный Ислам, одетый во все только новое, чистое, стоял у окна, поджидая невесту. А стол был накрыт во дворе и ломился. Зарезано было четыре барана, и были они освежеваны, были подвешены каждый на крепких крюках, и пламя лизало их кровь, и лизало крутые бока их, и сок вместе с кровью стекал торопливо в горячую землю. Вина было столько, что если бы даже пришел дядя Миша и с ним бы пришла Армения – вся, целиком, – то и Мише, и прочим пропойцам вина бы хватило на долгие годы, на десятилетья. Скрипела арба под коврами, спешила – и чутко дышали раздутые ноздри – поджарая белая лошадь со всадницей, которая даже, наверное, не знала, что есть на земле, например, «Павелецкая», а есть «Парк культуры» и есть Дом актера, зато она знала, что есть эти горы, и эта река с ледяною водой, в которой кувшин всегда запотевает и сразу становится чуть серебристым. Покачиваясь на горячем седле, она уже знала, что будет доить доверчивых коз, будет фаршировать козленка к приходу гостей и до смерти любить будет только Ислама Экинджи, рожать ему добрых и крепких детей.

Недалеко от дома жениха, перегородив дорогу и арбе, и белой лошади, лежал очень крупный кудрявый баран, живой, но умело и накрепко связанный. Фаридэ легко соскочила на руки старшего брата своего, сизые усы которого были такими длинными, что почти касались ушей, подошла к связанному барану, испуганно, очень по-женски вздохнувшему, схватила его за кудрявые ноги и, вся покраснев под своим покрывалом, швырнула с дороги в кусты на обочину. И брат загордился, и все остальные, столпившиеся, чтобы видеть, как эта, укутанная от недоброго взгляда, газель в белых туфельках так подняла тяжелую ношу и так отшвырнула, что поняли односельчане: не будет ни в чем недостатка в хозяйстве Ислама. Выполнив все, чего требует свадебная традиция, Фаридэ, только и блеснувшая глазами из-под покрывала, уселась обратно на белую лошадь, и тут отворились ворота. Ислам стоял у ворот и, намылив лицо, отчаянно брился сверкающим лезвием, таким первобытным, что если бы эту игрушку увидел знаток старины, то он бы, наверное, сразу полез в карман своих брюк за распухшим бумажником. Традиция требует, чтобы жених побрился у всех на виду перед свадьбой. (А то ведь бывает, что выдадут девушку за парня пятнадцати лет, у которого еще даже и борода не растет!)

Побривши лицо, наш Ислам отступил под тень многолетней зеленой чинары. А мать его, также родившая Балту, Айше, Хатану и Башрута с Алчобой, в расшитом и бисером, и серебром лиловом, как туча в горах, покрывале, в красивых ботинках, слегка припадая на правую ногу (попала в аварию: столкнулись на узкой тропе три арбы, и ногу расплющило!), вышла из дома. И встала, как памятник.

Тогда Фаридэ, молодая невеста, вся в белом, – и только сверкали глаза, – у всех на виду проползла между ног своей неподвижной, как камень, свекрови. Наполнены смыслом обычаи в Турции. Ведь не поползет же невеста из Раменок, с Тверской, с Малой Бронной и даже с Плющихи? А вот Фаридэ поползла. И другие, такие же, как Фаридэ, поползут. Поскольку велит им турецкий обычай: ползи, черноглазая, не сомневайся. Свекровь твоя только тогда и поверит в твое уважение к ней, и полюбит тебя, словно дочку родную, когда в присутствии всех любопытных гостей ты встанешь, покорная, на четвереньки и, словно в ущелье, нырнешь ей под юбку. А как проползла Фаридэ, надышалась старушечьей плотью, свекровь и надела на руку невестки тяжелый браслет. Лежал он с рожденья Ислама в шкатулке и ждал-дожидался, пока олененок, любимый сыночек ее, подрастет, и станет мужчиной, и выберет в жены достойную девушку, чтобы продолжить род гордых и трудолюбивых Экинджи. Но тут заиграла гайда и зурна, запели свирели, и грохнули бубны, и все повалили к столам, ибо голод не утихомирить ничем, кроме пищи.

Еды было много: и мяса, и зелени, и нежных сыров, и долмы, и мантов, давали барашка, давали козленка, и кур, начиненных душистою мятой, и пили вино с самогоном, разбавив его ключевою водой по обычаю. Ах, пела, плясала, плясала и пела веселая свадьба в горах Анатолии! А в сумерки статный отец Фаридэ и брат, чьи усы от вина стали мягче, ее подвели, со склоненной головкой и даже чуть сгорбившуюся от страха, к Исламу, уже тоже мраморно-бледному.

– Эфенди, – сказал ему брат. – Вот жена. Возьми ее и докажи свою силу.

Отец ничего не сказал, промолчал: душа его ныла от боли разлуки. Конечно же, дочка – не сын, но и к ней, бывает, привяжешься до удивленья. И тут же Алчоба, Башрут и Балта ударили крепко Ислама по ребрам, а друг его близкий, со школьной скамьи, по имени Абдурашид, кулаком ударил в живот. Это тоже обычай: когда ты идешь первый раз спать с женой, ты должен почувствовать боль, а иначе ты не испытаешь того наслажденья, какое тебе испытать полагается. Ушли молодые в отдельный чердек (сарай первой ночи), украшенный лентами, и там было им приготовлено ложе, и там взял Ислам черноглазую лань, которая только губу закусила, когда полилась ее яркая кровь.

В Москве, между прочим, бывает прекрасный и теплый, как раннее лето, октябрь. В последний четверг октября Андрей Андреич Бородин должен был впервые выйти на работу. В теле его все еще ощущалась слабость, и спал он теперь очень много – по десять-двенадцать часов. Врачи объяснили, что это нормально. Сам Андрей Андреич ничего не говорил о своих переживаниях, а тем более страхах. Страхи приходили по ночам и иногда мучили его до самого утра. Он знал, что пережил клиническую смерть, которая продолжалась три-четыре минуты, и сердце его тогда остановилось. Но ангел его не дремал и под видом какого-то немолодого мужчины, который и шел тогда мимо их дачи, увидел его, сразу встал на колени, задрал на нем свитер и начал умело массировать сердце.

«Везет же, – сказал санитар «Скорой помощи». – Ведь счет-то был просто на доли секунды».

Сознание вернулось к Бородину в палате, и, открыв глаза, он поразился красоте белого цвета. Белым был халат врача, который щупал ему пульс, и облако в небе. Но странное чувство, что этого нет, что все ему кажется, даже и боль в спине и в груди, охватило его.

– Ну как? – спросил врач. – Опиши, что ты видишь.

– Красиво, – сказал Бородин. – Как в снегу.

Врач нахмурился и, отпустив его запястье, начал задавать вопросы. Бородин ответил, как его зовут, сколько ему лет, как зовут его жену и дочку, кем и где он работает.

– А кто президент? Не забыл?

– Не забыл.

И врач с облегченьем вздохнул. Пришли еще двое, пощупали пульс и задали те же вопросы. Потом медсестра, пожилая, с бровями как будто мохнатые пчелы, в очках, съезжающих на нос, поставила капельницу.

– А что ты про снег говорил? – вспомнил врач.

– Что облако было, как снег. Да. Как снег.

Когда они ушли, он принялся снова смотреть на облако. Оно незаметно приблизилось к солнцу, кусок оторвался и, весь изогнувшись, подобно бумаге, попавшей в огонь, стал тонким, прозрачным и огненно-красным. А все остальное вдруг быстро увяло, как вянет цветок. Смерть облака, за которым наблюдал Бородин, была не мучительной и не похожей на смерть человека, животного или на смерть насекомого. Оно торопилось уйти, но само, как будто радуясь и понимая, что больше его никогда не увидят.

«А я испугался, – сказал Бородин последней мигнувшей прозрачной полоске. – Мне страшно».

Он попытался вспомнить, что было, когда он потерял сознание и начал вращаться внутри пустоты. И вдруг весь покрылся испариной.

«Откуда я знаю, что я сейчас жив? – подумал он в страхе. – А может, я умер?»

Вошла медсестра и проверила капельницу. Бородин закрыл глаза и притворился спящим. Сердце стучало так сильно, что казалось: еще немного, и на этот стук должны будут сбежаться люди, как они сбегаются на пожар.

«А может быть, мне это все только кажется? Я где-то читал, что умершие люди как будто присутствуют здесь и не знают, что их уже нет».

– Войдите, вам можно, – сказала, повиснув над ним, медсестра.

Он чуть приоткрыл одно веко. Елена с лицом, перекошенным страхом, и Васенька робко стояли в дверях, держась крепко за руки. Ему показалось: они его не замечают.

«Я буду молчать, ничего не скажу. А то вдруг они не услышат меня? А так хоть надежда», – подумал он с ужасом.

Васенька вырвала руку из рук Елены и подошла к кровати.