Сочинения
Шрифт:
Остальные сторонники обоих боксеров были здоровенные парни, с широкими спинами, кривыми ногами, большими узловатыми руками, с тупыми лицами, в лохмотьях, почти все побывавшие под судом и не боявшиеся ничего на свете.
Многие из них отлично умели подпаивать полицейских. В каждой профессии должны быть свои таланты.
Поляна, выбранная для поединка, простиралась за Медвежьим садом, где некогда происходили бои медведей, быков и догов, за последними, еще не законченными городскими строениями, рядом с развалинами приорства святой Марии Овер-Рэй, разрушенного Генрихом VIII. Дул северный ветер, моросил дождь, была гололедица. Среди собравшихся джентльменов можно было сразу узнать отцов семейства по раскрытым зонтам.
На стороне Филем-ге-Медона был полковник Монкрейф в качестве арбитра и Кильтер – чтобы подставлять колено.
На стороне Хелмсгейла – достопочтенный Пьюг Бьюмери в качестве арбитра и лорд Дизертем из Килкерн – чтобы подставлять колено.
Несколько минут, пока сверялись часы, оба боксера неподвижно стояли в ограде. Затем противники подошли друг к другу и обменялись рукопожатием.
Филем-ге-Медон сказал Хелмсгейлу:
– Эх, хорошо бы уйти домой.
Хелмсгейл, как человек добропорядочный, ответил:
– Нельзя же попусту собирать благородную публику.
Они были обнажены, и им было холодно. Филем-ге-Медон весь дрожал, и у него стучали зубы.
Доктор Элинор Шарп, племянник архиепископа Йоркского, крикнул им:
– Надавайте друг другу тумаков, болваны! Сразу согреетесь.
Эти любезные слова расшевелили их.
Они бросились друг на друга.
Но они еще недостаточно разъярились. Первые три схватки прошли вяло. Преподобный доктор Гемдрайт, один из сорока членов «Коллегии всех душ», крикнул:
– Поднесите-ка им джину!
Но оба «рефери» и двое «восприемников» – все четверо судей, хотя и было очень холодно, настояли на соблюдении правил.
Послышался крик: «First blood!» – требовали «первой крови». Противников поставили лицом к лицу.
Они сошлись, вытянули руки, ощупали друг у друга кулаки, потом каждый отступил назад. Вдруг низкорослый Хелмсгейл бросился вперед. Начался настоящий бой.
Филем-ге-Медон получил удар прямо в лоб, между бровей. Кровь залила ему все лицо. Толпа заорала:
– Хелмсгейл пролил красное вино!
Раздались рукоплескания. Филем-ге-Медон, вращая руками как мельничными крыльями, принялся бить кулаками куда попало. Достопочтенный Перегрин Берти заметил:
– Ослеплен. Но еще не ослеп.
Тогда Хелмсгейл услыхал доносившиеся со всех сторон возгласы поощрения:
– Выбей ему буркалы!
Словом, оба бойца были выбраны вполне удачно, и хотя погода не благоприятствовала состязанию, всем стало ясно, что поединок не будет безрезультатным. Великан Филем-ге-Медон оказался жертвой собственных преимуществ: большой рост и вес делали его неповоротливым. Руки его были настоящими палицами, но тело – мертвым грузом. Маленький шотландец бегал, разил, прыгал, скрежетал зубами, быстротою движений удваивал свою силу, пускался на всякие уловки. С одной стороны – первобытный, дикий, некультурный, невежественный удар кулаком; с другой – удар цивилизованный. Хелмсгейл столько же бился нервами, сколько и мускулами, брал не одной лишь силой, но и злобой; Филем-ге-Медон смахивал на ленивого мясника, слегка оглушенного предварительным ударом. Искусство выступало здесь против природы. Ожесточенный человек – против варвара.
Было ясно, что побежденным окажется варвар. Однако не слишком скоро. Это и возбуждало интерес. Низкорослый против великана. Преимущество было на стороне первого. Кошка одолевает дога. Голиафы всегда бывают побеждены Давидами.
Бойцов подстегивали градом восклицаний:
– Браво, Хелмсгейл! Хорошо! Отлично, горец! – Твоя очередь, Филем!
Друзья Хелмсгейла сочувственно повторяли:
– Выбей ему буркалы!
Хелмсгейл поступил лучше. Внезапно нагнувшись, затем выпрямившись волнообразным движением пресмыкающегося, он ударил Филем-ге-Медона под ложечку. Колосс зашатался.
– Незаконный удар! – крикнул виконт Барнард.
Филем-ге-Медон опустился на колено к Кильтеру и произнес:
– Я начинаю согреваться.
Лорд Дизертем, посовещавшись с рефери, объявил:
– Пятиминутная передышка!
Филем-ге-Медон был близок к обмороку. Кильтер фланелью отер ему кровь на глазах и пот на теле, затем вставил в рот горлышко фляги. Это была одиннадцатая схватка. Не считая раны на лбу, у Филем-ге-Медона была помята грудная клетка, распух живот и было повреждено темя. Хелмсгейл нисколько не пострадал. Среди джентльменов замечалось некоторое смятение.
Лорд Барнард повторил:
– Незаконный удар!
– Пари вничью! – сказал лорд Лемирбо.
– Я требую обратно мою ставку! – подхватил сэр Томас Колпепер.
А достопочтенный член парламента от местечка Сент-Ивс сэр Бартелемью Грейсдью прибавил:
– Пускай мне возвратят мои пятьсот гиней, я ухожу.
– Прекратите состязание! – крикнули арбитры.
Но Филем-ге-Медон поднялся, шатаясь как пьяный, и сказал:
– Продолжим поединок, но с одним условием. За мною тоже признается право нанести один незаконный удар.
Со всех сторон закричали:
– Согласны!
Хелмсгейл пожал плечами. После пятиминутной передышки схватка возобновилась. Борьба, которая для Филем-ге-Медона была сплошной мукой, казалась забавой для Хелмсгейла. Вот что значит наука! Маленький человечек нашел способ засадить великана in chancery; иначе говоря, Хелмсгейл вдруг захватил огромную голову Филем-ге-Медона под свою левую, стальным полумесяцем изогнутую руку и, держа подмышкой затылком вниз, стал правым кулаком колотить по голове противника, словно молотком по гвоздю, сверху и снизу, пока не изуродовал все лицо. Когда же Филем-ге-Медон получил, наконец, возможность поднять голову, лица у него больше не было. То, что прежде было носом, глазами и ртом, теперь казалось чем-то вроде черной губки, пропитанной кровью. Он сплюнул. На землю упало четыре зуба. Затем он свалился. Кильтер подхватил его на свое колено. Хелмсгейл почти совсем не пострадал. Он получил несколько синяков да царапину на ключице. Никто уже не чувствовал холода. За Хелмсгейла против Филем-ге-Медона ставили теперь шестнадцать с четвертью.
Гарри из Карлтона крикнул:
– Нет больше Филем-ге-Медона! Ставлю на Хелмсгейла мое пэрство Белла-Аква и мой титул лорда Белью против старого парика архиепископа Кентерберийского.
– Дай-ка твою морду, – сказал Кильтер Филем-ге-Медону и, поливая окровавленную фланель из горлышка бутылки, обмыл ему лицо джином. Показался рот. Филем-ге-Медон открыл одно веко. Виски у него, казалось, были рассечены.
– Еще одна схватка, дружище, – сказал Кильтер. – За честь нижнего города.
Валлийцы и ирландцы понимают друг друга; однако Филем-ге-Медон ничем не обнаружил, что он еще способен соображать. При поддержке Кильтера Филем-ге-Медон поднялся. Эта была двадцать пятая схватка. По тому, как этот циклоп (ибо одного глаза он лишился) стал в позицию, все поняли, что это конец; никто уже не сомневался в его неизбежной гибели.