«Сокол-1»
Шрифт:
Наступали сумерки, а жара не спадала. Приняв горячий душ, после которого раскаленный испанский воздух кажется прохладным, участники предстоящего совещания пораньше улеглись спать, чтобы с рассветом отправиться в путь.
На совещании были представители всех семи эскадрилий добровольцев. Прибыли и Гусев, Смоляков. Друзья страшно обрадовались друг другу, стали обмениваться новостями. У гусевцев больший боевой опыт — им часто приходилось вступать в ожесточенные воздушные бои, на их счету уже несколько сбитых самолетов.
Гусев рассказал, как его «купили» три бомбардировщика «ромео». Он атаковал одного за другим с близких дистанций, они все посрывались в штопор. Казалось, конец им. Ан нет. Позже выяснилось, что упал лишь один самолет, а два безнаказанно ушли благодаря своей хитрости.
Когда Девотченко сказал, что у него был такой же точно случай — Гусев сначала не поверил:
— Брось разыгрывать. Не могло быть точно такого. Да и ты не тот, чтоб тебя вокруг пальца обвести.
— Да, правда все, вот Тахтаров, Зубарев могут подтвердить. А Шестаков молодец — открыл боевой счет.
— Да ну? Лева, дорогой, я знал, что ты скоро отличишься. Ну поздравляю, молодец! Может, перейдешь к нам? Мы ведь на фронте.
— Спасибо, скоро все будем на фронте.
На совещании шла речь о подготовке наступательной Арагонской операции, цель которой — захватить Сарагосу, оттянуть на себя часть франкистских войск, действующих в направлении Сантандера. Главная задача истребителей сводилась к прикрытию других родов авиации. Требовалось до мельчайших подробностей обсудить все вопросы взаимодействия, которые в те времена, когда на самолетах не было радио, приобретали исключительно важное значение.
Наступление развивалось трудно. Противник упорно цеплялся за свои позиции. С каждым днем нарастала ожесточенность боев. На земле и в воздухе. Летчики не знали ни минуты отдыха. Взлет за взлетом, и все туда, к переднему краю, который напрягся стальной струной, чтобы вот-вот лопнуть, принеся одним поражение, другим — победу.
Девотченко, Зубарев, Шестаков, Матвеев, Ларионов и другие уставали до такой степени, что совершенно теряли аппетит. Изнуряли колоссальная нагрузка и нестерпимая жара. Приходили немного в чувство лишь на высоте, где попрохладнее. А питались больше всего мандаринами и апельсинами, которых в изобилии было прямо на аэродромах, часто сменяемых в последнее время.
— Долго ждали настоящего дела и дождались — дальше некуда, — резюмировал Андрей Грибов.
— Радоваться надо, а не раскисать, — ответил ему Девотченко.
— Да чему уж тут радоваться…
С Грибовым чем дальше — тем хуже. Он стал вдруг возвращаться домой с полпути, оставляя товарищей. То шасси у него «не убираются», то мотор «барахлит».
Девотченко приказал ему летать в паре с Шестаковым. Лев поговорил с Андреем, ободрил его, посоветовал неотступно держаться за ним, и они в составе эскадрильи отправились в район боевых действий. А там в небе — «каша». Гусевцы ведут неравную борьбу с превосходящими силами противника. Положение их — не позавидуешь. Им ничего не остается, как ожесточенно отбиваться.
То, что произошло дальше, подробно описано в упоминавшейся уже нами книге Александра Гусева.
«Мы дрались с «фиатами» уже на пределе возможного. И в этот тяжелейший момент к нам на подмогу подоспели эскадрилья Ивана Девотченко и два звена из группы Анатолия Серова. Их атака была внезапной, ошеломляющей…
Вдруг замечаю: вдали от меня один из самолетов моей эскадрильи атакуют три «фиата». Летчик оторвался от основной борющейся группы и мог стать легкой добычей врага. Выручить друга я уже не успевал. На помощь ему поспешил пилот из эскадрильи Ивана Девотченко. Как потом я узнал, это был Лева Шестаков. Видя, что один из «фиатов» изготовился вот-вот открыть огонь по машине товарища, Лева ринулся вперед и подставил свой самолет под очередь вражеского пулемета. Лишь по счастливой случайности Шестакова не ранило. Но машина его получила добрый десяток пробоин. Две пули ударили в бронеспинку, а одна прошила кожаные брюки, которыми теперь гордился Лева».
В этом бою Шестаков сбил еще один самолет противника. В этом бою он спас от верной гибели своего побратима по испанскому небу. Но его самого оставил без прикрытия, ушел в сторону ведомый Андрей Грибов…
Вон сколько событий за каких-нибудь пять минут!
В воздушном бою всегда так. Ведь дерутся не машины, а люди, управляющие ими, со всеми свойственными им сильными и слабыми качествами. Воздушный бой — это прежде всего борьба характеров.
…Пока Хозе заделывал дыры на истребителе, Лев латал кожаные брюки и решал нелегкую задачу: как быть ему с Грибовым? Рассказать все как есть — надолго, а то и навсегда приклеить к нему ярлык труса. Кто станет после этого с ним летать? Промолчать — ему же самому медвежью услугу сделать. Как просто такие вопросы решались в детстве! Трусу в глаза говорили, кто он есть, и после этого больше не знались с ним. Тут несколько иное дело. Уже не дети. Ответственные задачи решают. Да еще вдали от Родины. При воспоминании о Родине у Льва тоскливо защемило сердце. Как живут там отец, мать в Авдеевке, как там дела у Тимофея Студенникова и Миши Ничика в Днепропетровске, все ли благополучно у Олимпиады в Киеве? Как бы хотелось получить от них хоть маленькие весточки…
Да, но как же быть с Грибовым? Он должен летать, сражаться, иначе ему тут, в Испании, делать нечего. Домой он сейчас не сможет вернуться, значит, просто пропадет парень. А была бы возможность уехать отсюда — с какими глазами он появится перед родителями, любимой девушкой? Нет, такое представить невозможно. Надо как-то спасать Андрея.
Прибежал посыльный-испанец:
— Компаньере, зовет командир.
Девотченко, глядя в землю, спросил без обиняков, зло:
— Что, опять Грибов ушел из боя?
«Вот тут сейчас и решится судьба человека», — подумал Шестаков…
— Нет, товарищ командир, он не ушел, я приказал ему стать в стороне и, если увидит, что кому-то туго — прийти на помощь.
Девотченко удивленно поднял глаза на Шестакова.
— Ты что, труса решил защитить?
— Нет, то, что я говорю — правда.
По всему было видно: не поверил командир ни единому шестаковскому слову, но он понял его. Понял, что другого выхода нет. Разбирать действия Грибова в эскадрилье — значит, дать возможность друзьям-испанцам усомниться в надежности русских ребят. Наказать? А какое взыскание может быть подходящим для такого случая? Тут ведь в пору заняться этим военному трибуналу.
— Ладно, иди, Шестаков, воспитывай. Может, что и получится…
Разговор с Андреем не принес Льву облегчения. Не видно было, чтоб Грибов переживал. Мало того, он как-то легкомысленно сознавался в том, что побаивается. И это вроде бы не терзало его, не мучило. Всем своим обликом он говорил: «Вот я такой есть и ничего не могу с собой поделать».
Но когда Шестаков сказал, что при первой же возможности его отправят в Советский Союз с соответствующей характеристикой — Грибов вдруг заволновался, заговорил скороговоркой: