Чтение онлайн

Отцы и деды сошлись, заговорили о чем-то негромко, заспорили. Вышезар молчал, но на лице его все яснее проступали досада, злость и отчаяние. Он-то знал, кто увел Веснояру – тот самый «серенький волчок», кому он еще летошний год бил морду за то, что вылупил бесстыжие глаза куда не следует! Мало, выходит, бил! Сейчас Вышеня сильно жалел, что не оторвал злодею ярилку под самый корень и харю его бессовестную на затылок не свернул!

Наконец отцы пришли к решению.

– Хоть и думали мы за старшего моего сына самую хорошую невесту взять, да коли нет ее, совсем без невесты ему оставаться никак не годится! – говорил Красинег. – Давайте другую, какая вслед за той идет.

Все взоры обратились на Младину. Домашка, Лебедушка и Векша были старше ее годами, но ее отец, Путим, был по положению в роду старше их отцов, поэтому и она шла следом за Весноярой.

– Э, нет, эта моя! – невольно воскликнул Данемил, хотя ему не полагалось подавать голос – отцы лучше знают. – Батюшки мои! Вторая Путимовна моя! Я и венком с ней обручался, и… Не погубите жизни моей!

Младина даже пожалела его: вон как испугался, что потеряет ее, неужели так сильно любит? А прежде все усмехался, она и не знала… Однако вторая по старшинству невеста Заломичей полагалась старшему из братьев, то есть Вышезару.

– Не губи, батюшка! – очнувшись от задумчивости, Вышезар сам поклонился отцу. – Возьми эту за брата Даняту, коли она ему люба, а мне и другая пригодится.

– Да не ладно так-то… – в сомнении протянул Красинег. – Младшему вперед старшего невесту брать..

– Сделай как просят, отец! – поддержала одна из женщин, мать не то Вышени, не то Даняты. – Нам без разницы. Все их девки наши будут, а им вместе жить, да и меж братьев в роду зачем раздор чинить? Пусть Данята свою берет, а Вышене другую возьмем, постарше годами. Вон ту, хорошая какая девка! – И с одобрением кивнула на рослую, пышную Домашку.

Та приосанилась.

– Да, эта хороша! – подтвердил и Вышезар, окинув Домашку, впрочем, вполне безучастным взглядом, будто мысли его были далеко. – Эту хочу взять, благослови, батюшка!

– Ну, будь по-вашему, – сдался Красинег. – Прошу за сына моего Вышезара вот эту девку…

– Домашку, Корягину дочь, – подсказала бабка Лебедица.

Вышезар приблизился к девичьему строю, поклонился Домашке; подошел дед Лежень, взял ее за руку и обвел вокруг жениха, после чего передал Вышене руку невесты. Тот отвел довольную, покрасневшую от радости Домашку в сторону, где они и встали парочкой. На лице девушки сияло неприкрытое торжество. Не думала, не гадала, а так свезло! Пусть Веснавка, коза белая, по лугам скачет хоть до осени, а жениха-то лучшего проморгала! Домашка теперь в большухи метит, лет через двадцать над Леденичами хозяйкой станет!

– А за Данемила, братанича моего, сына Звонятина, беру Младину, Путимову дочь, Леженеву внучку, – продолжал Красинег.

Успокоенный Данемил едва дождался конца его речи – бегом кинулся к Младине, чуть не сам выхватил у Леженя ее руку, повел в сторону, будто боялся, что передумают и переладят по-другому. Отцы и матери проводили их сдержанными смешками: эх, молодежь! Да ведь и сами такие были двадцать лет назад… Иная большуха даже бросила насмешливый взгляд на своего старика: когда-то ведь и он ее чуть не на руках нес, боялся, что отнимут! Вторая парочка встала рядом с первой.

Остальных невест делили по жребию: каждая девушка бросила в кринку перстенек, а парни по очереди подходили и тянули, что попадется. Чтобы не было споров – богам виднее, кто кому сужден. Даже в конце родители утешились: после смерти Зимника оставалась лишняя невеста, и не кого иного, как Кринку, Лежень думал сбыть к Еловцам. У тех народилось парней гораздо больше, чем девок, поэтому они не могли выменять себе нужное количество невест обычным порядком и брали за выкуп, где есть лишние. Но с исчезновением Веснояры количество женихов и невест опять сравнялось, и Кринка, последней оставшаяся на месте, была уведена к прочим парочкам смущенным, но тоже довольным Вьялом. А уж как радовалась она сама, не сказать словами. Пускай жених ее на год моложе, весноват и малость лопоух, эка важность! Зато как хорошо идти в чужой род со всеми сестрами – не так страшно и тяжело, как одной, будто в берлогу к медведям. Кринка, давно уже ревевшая над своей долей, чуть не прыгала от радости, и родичи добродушно смеялись, на нее глядя. Иной раз и беда радостью оборачивается, на то она жизнь…

И уж точно никто не был так равнодушен к этому обручению, как Младина. Она спокойно стояла, не отнимая своей руки у Данемила, но суть этого события до нее почти не доходила. Жених у нее уже есть – не Данемил, а Хорт обручился с ней венком, который сама она сплела и доверила матушке-воде. А если верить его словам, то обручение их свершилось много лет назад, когда Данята о ней и знать не знал. Так ли, нет ли, но Младина пришла сюда, в святилище, уже обрученной, и свели бы ее сейчас с Вышеней, или с Вьялом, или с пеньком наряженным – ей все равно. Ничьей женой ей не бывать, кроме Хорта. И к Макошиной неделе, когда объявленные летом обручения завершаются свадьбами, именно Хорт приедет за ней и увезет. Она знала это так же точно, как если бы эти вот идолы разомкнули тонкие деревянные уста и объявили волю богов.

Наступил месяц листопад, и первые листья полетели с берез, будто золотые слезы берегинь по уходящим в Вырей светлым богам. В один из первых дней листопада утро выдалось ясное, такое солнечное и теплое, что и не верилось в близкое начало зимы. Солнце заливало ярким светом середину широкой поляны, окруженной лесом, и золотые листья доносило ветром до самого порога избы. Изба была небольшая – вдвоем едва повернуться – и не новая, хотя еще крепкая и надежная. Дверь была открыта, на пороге сидела женщина средних лет, греясь на солнце, вдыхая свежий воздух леса, пронизанный горьковатым и волнующим запахом первой прели. Распущенные волосы, светло-русые, с сединой, очень длинные, окутывали всю ее фигуру и спускались на землю. Одета она была в простую рубаху, серый шерстяной навершник – сукман – поверх которого была наброшена волчья шкура мехом наружу. Эта шкура, распущенные седеющие волосы, что у женщины таких лет увидишь разве что в бане либо при исполнении особо важных потаенных обрядов, усиливали впечатление неземной отстраненности и даже дикости, которой неуловимо веяло от всей фигуры и лица хозяйки лесной избы. Черты ее были не так чтобы красивы, тонкие морщинки тянулись от углов серых глаз, да и прибавить дородности ей, матери двоих взрослых детей, за прошедшие двадцать лет так и не удалось. Лютава, дочь прежнего угренского князя Вершислава и сестра нынешнего, Лютомера, жена воеводы Красовита, была почти такой же, как и двадцать лет назад, когда впервые вошла по весне в эту избу, нарочно для нее выстроенную. По-настоящему важная перемена в ее жизни произошла только одна.

Подняв голову, Лютава прислушивалась, разбирая в шуме листвы, еще по-летнему густому, какие-то отдаленные звуки. Вот они стали яснее: вдали, в лесной глуши, слышался волчий вой. Он доносился с разных сторон: где-то волки казались ближе, где-то дальше. Лютава спокойно ждала, сидя на пороге и устремив взгляд в чащу. Когда за стволами мелькнуло что-то серое, она не двинулась с места, а все так же смотрела перед собой, выжидая. Но никто не показывался из леса. Поляна была довольно велика и свободна, могла бы вместить десятки, а то и сотню людей, но хотя за деревьями угадывалось уже немало живых существ, все они прятались.

– Идите сюда, дети мои! – крикнула Лютава, когда ей надоело ждать. – Я не съем.

На этот призыв из-за берез вышел наконец… кто-то, не то человек, не то зверь лесной. Двигался он на двух ногах, но одет был в накидку из сшитых волчьих шкур, на голове скалила пасть высушенная морда, позади ног болтался хвост. Лицо его было полностью закрыто берестяной личиной. Однако ни один мускул не дрогнул в лице женщины на пороге, будто ничего более привычного она и не могла увидеть. Неслышно, крадучись, с рогатиной в лапе, волк приблизился и, не доходя шагов десять, низко поклонился.