Чтение онлайн

– Мне не нужен повод, мы друзья.

«Чего я добиваюсь? — спросил себя

Петр Романович. — Лана рассказала про их объяснение после прерванного праздника — не мог он быть одновременно с нею и с проституткой. — и поймал острый, «аналитический», так сказать, взгляд собеседника. — А если объяснение с женой состоялось после убийства?..»

– По роду своей деятельности вы хорошо знаете женщин этого типа.

– У меня не публичный дом.

– Ну, конечно, у вас пляшут святые.

– Не впадайте в фальшивый пафос, вы не святой Иосиф, которого невозможно соблазнить.

– Я перед вами очень виноват, Валерий Витальевич. Но разница между вашим «Китежем» и борделем настолько минимальна.

Аналитик перебил:

– Если грязные деньги идут на благие цели, они очищаются.

– Типично протестантская этика, в данном пункте совпадающая с иезуитской: цель оправдывает средства.

– Нормальная диалектика, которую вы должны были изучать в университете. Впрочем, я не намерен вести с вами философские дискуссии.

– Только скажите: в чем заключается ваша «благая цель»?

– Не скажу. Прощайте.

– Еще несколько вопросов, пожалуйста! Когда на семейном юбилее у Поля начался приступ — помните? — вы сразу спустились к себе?

– Да.

– А Игорь? Вы ведь ушли вместе?

– Нет. Он задержался в прихожей с Ипполитом Матвеевичем.

– О чем они говорили?

– Не подслушивал.

– Валерий Витальевич, вопрос деликатный, но важный для меня.

– Смелее.

– Вы вернулись с застолья расстроенный, объяснились с женой.

Ангелевич перебил презрительно:

– Трусливые взгляды, которые вы бросали на меня, подтвердили мои подозрения: не Платоном вы занимались накануне, а прелюбодейством — определение в вашем духе, правда?

– В библейском. Но почему, скажите, вы не расстались с Ланой сразу, а выжидали месяц?

– Когда созрело решение. Я не привык действовать сгоряча.

– Какие отношения у вас были с Подземельным?

– Добрососедские, — бросил Ангелевич иронически. — Не смертоубийственные.

– Вы у него никогда не лечились? — уныло задал Петр Романович совсем уж прозрачный вопрос, чувствуя, что абсолютную неуязвимость аналитика ему не прошибить.

– Лечился.

– От чего?

– От кашля, — Ангелевич откровенно усмехался. — Понятно, что вас интересуют болезни потаенные, неприличные — такими не страдал.

– Вы в свой «Китеж» пешком ходите?

– Как правило. Машина в гараже при клубе. Неэффективные у вас ходы: алиби на пятницу и субботу подтвердил мой персонал. — Шоумен вдруг поднялся. — Надеюсь, теперь все?

– Пока все.

– Предупреждаю: не приставайте к вашей соседке, это может вам дорого обойтись.

– Верно. Денег на дорогих шлюх у меня нет.

– А на дешевых?

– Ни на каких.

– Горе-христианин не преминет бросить камень, недаром ваше имя Петр [3] .

– Или станет содержать притон.

– В отличие от вас я не претендую на религиозность.

Он лежал в высокой, засыхающей от зноя траве за монастырскими стенами: прошли женщины в пестро- белых платочках — кончилась обедня; встречное движение — в условные ворота прошествовали мужики; застучали топоры. Потом показался давешний монах-настоятель в полном облачении. «Батюшка!» — воззвал с земли Петр Романович. — «Если можете, подождите, — ответствовал монах, не удивившись. — Я иду к тяжелобольному». И наконец — на что он так надеялся — появилась Тоня с корзинкой, он нагнал ее, и они уединились в овраге у ручья под благодатной тенью плакучих ив.

– С днем Ангела тебя, Петя!

– Господи, сегодня же двенадцатое!

– Да, Петр и Павел. Пост кончился, я за яичками иду в деревню.

– Я тебя задерживаю?

– Что ты! Твое дело важнее.

– Тонечка, расскажи мне о Маргарите. Она была твоей подругой?

– Ну. да. Из пьющей семьи, жуткое детство.

– О-о, разумеется! — простонал философ. — Соня Мармеладова, в отличие от этих тварей, образ целиком литературный — абстрактный символ жертвенности.

– Петр, я была у них после похорон, и на девятый день приходила, и на сороковины. Ее продала мать, когда Маргарите было четырнадцать.

– Она тебе рассказала?

– Нет, что ты! Они пьяные каялись. Маргарита, видимо, пыталась вырваться из петли, поступила в институт, сняла комнату. Она постоянно твердила: главное — полная независимость.

– Какая может быть независимость у проститутки! — отмахнулся Петр. — Это смешно.

– Страшно. Все-таки по-своему она любила твоего брата.

– Он лежит в морге, она погубила нашу семью.

– Нет, я что хочу сказать, — заторопилась Тоня, отвернувшись; он заметил слезы на глазах, — судмедэсперт установил, что болезнь ужасно запущена — понимаешь? — она специально не лечилась.

– Что за маразм?

– Мне кажется, она была одержима местью.

– К кому?

– К мужчинам. Но ведь до Павлика не дотронулась.

– Каской-то монстр в женском обличье. Да на что она рассчитывала, собираясь венчаться?

– Думаю, до этого дело не дошло бы. Так, красивая мечта, болезненная раздвоенность. Помню, как она купила фату с белыми розочками и все смотрелась в зеркало.

– Сумасшедшая спровоцировала убийство!

– Наверное, она хотела умереть.

– И утащить за собой в могилу кого только можно.

Они замолчали, Тоня плакала, уже не стесняясь, наконец выговорила:

– Почему он не пришел к тебе? Почему он не пришел к нам?

– Самое элементарное объяснение: дома никого не застал, напоролся на Ивана Ильича, и медик, может невольно, направил брата на след. Павел хотел показать мне орудие убийства (так я понял из нашего разговора по телефону), но тот опередил.

– Павел звонил? — воскликнула Тоня. — Как же так получилось?

– Ох, не терзай. Я закрутился еще с одной Маргаритой. Я не узнал его, брат умер для меня восемь лет назад.