Солнце на стене
Шрифт:
Я давно хотел сюда попасть. Именно таким я и представлял себе это место. Оля не раз рассказывала, как она приезжала сюда, в свою «Антарктиду», и каталась с этой высокой горы…
И я знал, что сегодня утром она поедет сюда. Об этом сказала мне Нонна, с которой мы повстречались в гастрономе. И я благодарен ей, что она не поехала с Олей в Артемово…
Я смотрю на Олю, и, как и там, в Печорах, мне очень хорошо… И нет такого ощущения, будто она далека от меня.
Мне радостно и тревожно. Сегодня, сейчас, все должно решиться… Я придумал длинную красивую речь и тысячу доводов, что мы всегда должны быть вместе…
Но она не дает мне сказать, она рассказывает, как умер ее старый учитель музыки Виталий Леонидович.
— Он умер сидя за пианино, — говорю я.
Она удивленно смотрит на меня.
— Откуда ты знаешь?
— У него была собака Лимпопо, — говорю я.
— Ее украли…
— Украли? — на этот раз удивляюсь я.
— Лимпопо на время взяла наша соседка… Однажды пошла гулять вечером, а тут, откуда ни возьмись, подозрительный субъект в рыжей меховой шапке. Схватил Лимпопо в охапку — и бежать! Соседка за ним, да разве догонишь… Она весит девяносто килограммов.
— Кто?
— Соседка. Она преследовала вора до гастронома, а потом он скрылся… Есть ведь негодяи!
— По-моему, твоя соседка отпетая негодяйка, — говорю я.
— Я хотела взять песика себе, но соседка опередила… А потом этот жулик!
— Ты не замерзла? — спрашиваю я.
— Я думала, воруют кошельки, а оказывается, собак тоже…
— Ну и ну, — только и говорю я.
— Ты, конечно, проголодался?
У Оли в рюкзаке термос с горячим какао, несколько бутербродов. И даже два яйца всмятку. А ложечки нет. Но мы и без ложечки ухитрились съесть яйца и даже не запачкать губы. Мы очень старались есть аккуратно. Все было вкусным и быстро кончилось. Я, конечно, не догадался ничего с собой захватить.
— Этот субъект в рыжей шапке… — говорит Оля.
— Ну его к черту, этого субъекта, — перебиваю я. — А теперь сиди тихо и слушай меня…
— Принеси, пожалуйста, мою лыжу, — говорит она.
— Где же я ее найду?
— Если ты пойдешь по своим следам, то упрешься вон в тот сугроб, — говорит она. — Там, по всей вероятности, и лежит спрятанная тобой лыжа… Ну, чем ты лучше того субъекта в рыжей шапке?
— Опять субъект! — говорю я. — Если ты такая проницательная, то взяла бы и нашла Лимпопо.
— И найду, — говорит она.
Мне жарко, пот щиплет лоб. Я сбиваю шапку на затылок, хочется стащить с себя свитер, но я тут же забываю об этом, глубоко провалившись в снег. Это сущая морока пробираться по заваленному снегом лесу на одной лыже! Скорее бы выбраться из бора, а там белое поле вдоль озера. Лыжники проложили крепкую колею, там я не буду проваливаться. Оля скользит впереди. Ей хорошо на лыжах. Иногда она останавливается и ждет меня.
Я, бормоча про себя ругательства — мне так и не удалось поговорить с ней, — приближаюсь, будто подстреленное кенгуру. Вижу, как морщится от смеха ее нос.
— Я придумала, — говорит она. — Ты оставайся тут в снегу, а я помчусь на станцию и вызову вертолет… Представляешь, с неба спускается огромная зеленая стрекоза, тебе сбрасывают веревочную лестницу, и вот ты на борту…
Упираясь в палки, я поудобнее устраиваюсь на одной лыже, которая со скрипом уходит в снег. Для меня это очередная передышка.
— Вертолет — это хорошо, — говорю я.
На вертолетах я летал чаще, чем на самолетах. Когда мы с Вольтом обследовали пещеры в Белых горах, за нами снова прилетел вертолет.
— А я никогда не летала на вертолетах, — говорит она.
Один вертолет в позапрошлом году к нам не добрался. На высоте тысяча триста метров оторвался винт, и машина камнем полетела вниз…
Оля смотрит на меня, широко распахнув глаза. Она стоит напротив. Лыжи расставлены, а палки сдвинуты вместе. Она положила на них подбородок.
Сосны, сосны, сосны, белый снег и мы. Там, за ее спиной, просвет. Это кончается бор и начинается кромка озера, вдоль которого накатанная дорога до Артемова.
Я обратил внимание на толстый ствол: на уровне моего плеча содрана кора, к древесине прицепились жесткие седые волосинки, наверное огромный лось терся боком о дерево. Следов не видно, их занесло снегом. А выше, с черного обломанного сука свисает длинная прядь мха. Ветра нет, в лесу тихо, но седая прядь колышется.
— Не жди меня, — говорю я. — Уезжай вперед.
Вскинув сначала одну ногу, потом другую, она ловко переставляет лыжи, натягивает рукавицы.
— Встретимся на станции, — говорит она. — На станции Артемово!
В сердцах сорвав крепления, я изо всей силы пустил оставшуюся лыжу по непорочной снежной целине. Оставляя за собой глубокие следы, зашагал по лыжне. Я перестал замечать лес, эту дорогу с причудливыми тенями от залепленных снегом маленьких елок… Неужели она уйдет? А я долго-долго буду добираться до станции?
Когда впереди показалось озеро, я увидел Олю. Она сидела на охапке сена, спиной к стогу, прикрытому круглой тюбетейкой из пышного снега.
— Ты сейчас похож на джек-лондоновского героя… Помнишь, из «Белого безмолвия»?
Я присел рядом, стер пот.
Она сбоку посмотрела на меня и попросила:
— Расскажи про какой-нибудь героический случай, который приключился с тобой.
— В армии как-то зимой на учениях вместе с танком провалился под лед, — сказал я. — И речка была глубокая.
— И… как же ты выбрался?
— Вот выбрался, — сказал я.
— Ну что ты за человек! — возмутилась она. — Никогда ничего не умеешь рассказать… Провалился в танке под лед и вот выбрался! А как? Что ты там чувствовал? Неужели никого не вспомнил?