Чтение онлайн

– Что с тобой будет, когда меня не станет?

– Я умру.

– Нет! Я хочу, чтобы ты жил. Хочу, чтобы ты жил. Дети не умирают. Ты исцелишься!

Коляска выехала на ровную дорогу и остановилась. Козмас спустился со своего сиденья и зажег фонари. Мама, казалось, успокоилась:

– Пожалуйста, не гони слишком быстро, Козмас.

Она взяла мои ладони в свои и привлекла меня к себе.

– У тебя жар. Закрой глаза и молчи.

Тихое покачивание убаюкивало. Я положил голову ей на плечо.

– Моя Вечная!

– Я здесь. Молчи.

– Я же умру, если тебя не станет.

– Молчи!

Душа моя успокаивалась в этой теплоте, я погружался в сладчайшее забытье. Прикрыв глаза, я чувствовал, как свет фонарей коляски оставляет нежность на мои ресницах.

– Ты спишь, Йоргакис?

Я не ответил. Мне нравилось притворяться спящим. Однако, должно быть, я спал! Я не понял, когда меня сняли с коляски, а слова, которые я, как мне казалось, слышал, возможно, были порождением сна. Мама шепотом сказала Козмасу:

– Подожди меня. Вернемся туда. Я потеряла там очень ценную вещь.

– Я поеду и найду ее, госпожа!

– Нет! Нет! Я найду ее сама… Найду ее сама.

Женщина средних лет сидела у меня в изголовье. На голове у нее был черный платок, платье застегнуто до самой шеи. Я закрыл глаза, затем открыл снова: она все еще была там!

– Кто ты? Откуда ты взялась?

– Я – твоя тетя Русаки.

– Мама Левтериса?

– Она самая.

Я повернулся и пристально посмотрел на нее. На пухлом, пшеничного цвета лице сияли два глаза, как у вола: черные, спокойные, испещренные коричневыми точками. Грудь у нее была полная. Она совершенно не была похожа на моего двоюродного брата Левтериса, который вот уже два или три года был моим кумиром.

Я снова закрыл глаза. Этот юноша снова предстал передо мной таким, как в тот день, когда я попрощался с нами: в хаки, с винтовкой в руках, с патронташем на поясе… Однако этот образ тут же исчез.

– Тетя! Ты должна знать! Что с мамой?

Она опустила мне на лоб ладонь – мягкую, как просфорный хлеб:

– Она ушла к мужу, счастливица.

– Умерла?

– Господь ее упокоил.

– Я тоже умру.

– Ты будешь жить. Я возьму тебя к себе.

– Но я же болен.

– Я тебя вылечу.

Она пошла в угол комнаты, порылась в своей суме и вынула оттуда дудочку из тростника.

– Я принесла тебе свирель, на которой играл мой Левтерис в твои годы. А в деревне у тебя будет и его палочка, и его скамейка, которую я выстелила заячьей шерстью, и его собака – Белолапый.

Я поднес дудочку к губам: из нее раздались звуки.

– И талисман на цепочке, который он носил до того, как ушел в армию? – очень робко спросил я.

– И он тоже, сынок. Я приберегла его для тебя.

Какое-то особое тепло объяло мое сердце.

– Тетушка, я люблю тебя!

Я обнял ее за шею.

– … А ты меня тоже любишь?

– Как свет очей моих!

– Очень любишь?

– Разве могу я не любить мою кровь? Сына моего брата?

Она наклонилась над кроватью и поцеловала меня в обе щеки. На глазах у нее были слезы. Она подошла к окну и сделала вид, будто смотрит в него.

– Ты хорошо помнишь моего Левтериса? Он к вам приходил?

– Как же не помню?! Он разрешал мне играть своим ружьем.

Она вдруг повернулась и пристально посмотрела на меня:

– Да ты же – вылитый он! И голос такой же, и глаза!

«Правда? Я похож на него? – мысленно спросил я себя. – Неужели у меня – его голубые глаза и золотые волосы? И когда-нибудь я стану таким же сильным, как он?». Он полюбился моей еще несформировавшейся душе с первой же минуты, едва переступил порог нашего дома. Тогда он носил критскую одежду – ставрогелеко, короткую враку, высокие сапоги, а голова его была туго обвязана черным платком 1 . А позднее, когда его одели в форму хаки, я восхищался им еще больше: это был уже не юнец, а мужчина! Каждое воскресенье, получив увольнительную, он спешил к нам. Он врывался в дом, словно ветер, источая запах кожи и кураманы 2 , которую тут же вытаскивал из ранца на стол и говорил: «Это я принес для Йоргакиса!». Он расстегивал солдатский пояс с медной пряжкой и тоже бросал его на стол. На поясе у него висела кожаная кобура. «Можно посмотреть ее?» – спрашивал я, сгорая от нетерпения. Он вытаскивал оттуда револьвер, одним движением пальца запускал кругом барабан, и пули выпадали ему на ладонь. «На! Держи!». Какое это было блаженство! Мне казалось, будто я сразу же становился намного выше или что сидел верхом на отцовском жеребце. Настоящее превращение! Якумина высовывала голову из-за двери на кухню и бормотала обеспокоенно: «Осторожно, ребята, как бы беды не стряслось!». Левтерис поглаживал свои русые усы, улыбался кокетливо и пугал ее: «Отойди-ка в сторону, черноглазая! Стрелять будем!». Девушка краснела вся до самых корней волос, щеки ее рдели и пылали…

В комнату вошел на цыпочках дед.

– Он в полном порядке. Проснулся уже, – сказала тетя.

– Тебе лучше, Йоргакис?

Я не ответил. Когда дед входил, на все набегала тень.

– Заберу его к себе, – сказала тетя. – Мы уже договорились.

– А врач у вас в деревне есть?

– Боже упаси! Бедняки не болеют.

«Значит, тетя – бедная? Может быть, ходит милостыню просить?».

По моим глазам тетя догадалась, что за мысль пришла мне в голову, и сказала:

– Не бойся, сынок. Ни в чем у тебя недостатка не будет. Земля хлеб дает.

Но я уже принял решение: уйду с ней, хоть на край света.

– Не выдержит он там! Он совсем нелюдимый, – сказал дед, поглаживая свою бороду.

– Оставь его в покое, дитя невинное! Он – не такой, как взрослые. Мир сотворен для детей!

– И твоего я тоже знаю: дикий баран! – ответил дед, несколько задетый.

– Такими их делают горы. Кланяться не научены.

– При третьем поклоне падают врата сераля. Не слыхала?

– Что нашим детям до сераля? Лучший кров над головой – дерево.

– Больно умная ты, дорогая Русаки. Поглядим, что выйдет из этого звереныша, которого ты вернула к жизни.

– Поглядим, сьор Димитрис, поглядим. Извини, что стала на его сторону. «Кожа у моего ребенка, как шелк!» – говаривал еж.

Я засмеялся: никогда еще не приходилось мне слышать таких выражений.

– Смейся, мой мальчик. Раскрой сердце пошире! Ничего плохого в этом нет.

Дед глянул на меня строго.

Я схватил тетю за руку и сказал твердым голосом:

– Я вас не люблю, дедушка! И мама вас не любила.