Солнечное дерево
Шрифт:
— Старый — смешной дуралей! Чем наш Керженец хуже Ветлуги! Поливал бы лучше грядки, чем по чужой стороне шататься. Огурцы совсем засохли, а он по диким крутоярам лазит, золото промышляет!
Это правда, пропали наши огурцы. Зато многие мальчишки на Ветлуге теперь ловят рыбу на золотые блесны и мормышки. Все самые везучие блесны и грузила понаделали из Андрейкиного кома золота. Правда, порой они тускнеют и кажутся медными, но стоит потереть их о рукав или штанину, как они снова заблестят золотом.
И три перышка, что я выменял на ком золота, оказались везучими. Три года подряд они служили безотказно, не царапая бумаги и не ломаясь, и обещают помогать еще три года. А если иная сказка не совсем хороша получается, то это не их вина. Один раз, когда у меня трудно писалось, я брался попеременно за все три пера, но сказка что-то не получалась. Тогда перья сами собой написали самое для меня важное:
«Новое время — новые песни. И сказок для детей немало новых написано. Но не подлаживайся подо все новое. И помни, что никто еще не постиг до конца детский ум и сердце, как никто не доказал, что взрослые умнее детей. Поэтому не бойся написать сказки, совсем не похожие на другие. И ты напишешь целую книжку.»
И вот кажется мне, что я написал ее. И хочется выразить свою радость чужими словами: «Если бы я раньше знал, какая это канитель — писать книжку, то нипочем бы не взялся».
О старом сказочнике
Совсем маленький мальчонка сидит за околицей на низеньком столбике и напряженно вслушивается в шорох ржи, колышущейся под ветром:
Звуки льются, звуки тают… То не ветер ли во ржи? Не крылами ль задевают Медный колокол стрижи?А рожь все шумит и убегает волнами далеко, далеко. Мальчику вспоминаются все новые и новые стихотворные строки, раз услышанные и запавшие в память глубоко и надолго.
Мальчик любит слушать, наблюдать.
Он жадно прислушивается и к звонкому гулу светлой березовой рощи, и к мрачному, таинственному гудению соснового бора, и к бойкому журчанию лесной речонки. Ему все время кажется, что окружающая его природа наполнена голосами, и нужно только очень внимательно прислушаться, и тогда поймешь, о чем говорят эти голоса.
Это было давно, более полувека назад.
Сейчас увлеченно рассказывает о своей судьбе высокий, чуть сутуловатый человек с сердитыми кустистыми бровями и пытливым взглядом голубых глаз.
Родился Сергей Васильевич Афоньшин в селе Владимирское, что стоит около легендарного озера Светлояр.
Легенды, сказки вошли в его жизнь с детства. Позднее на смену им пришли книги, открывшие мальчику мир неведомый ему и сложный.
Окончив в 1927 году среднюю педагогическую школу в Семенове, более 30 лет проработал Афоньшин учителем в самых глухих селах и деревнях лесного Заволжья. Поэтому-то первобытная природа керженских лесов, самобытность исконного русского слова живут в его сказках.
Жадное стремление изучить историю края, понять характеры и судьбы предков, первыми пришедших на большие и малые реки Заволжья, заставляло Афоньшина обращаться к местным названиям. Плюхино, Чернозерье, Рустай, Комаровский Скит, Батыева Тропа, Яры и Тихая Заводь, Синий Камень и Красная Рамень — Афоньшин исходил все эти места и проселочными дорогами и лесными тропами.
Легенды, сказы, сказки С. В. Афоньшина около 10 лет регулярно появляются на страницах газет «Ленинский путь», «Борская правда», «Горьковская правда» и в журнале «Лесная новь».
Что объединяет сказки, составившие сборник «Солнечное дерево»?
«Бывало, читая ученикам сказки современных авторов, никак не мог понять их истинное происхождение: то ли это творчество народное, то ли детище самого автора, так сильно смахивают они на старинные русские сказки!»
Сергей Васильевич Афоньшин стремится по-своему переосмыслить известные сюжеты, большая же часть сказок о животных основана на действительных происшествиях из его охотничьей жизни.
Главное же, к чему стремится он в своих сказках, — это дать юному читателю верное представление о жизни и повадках птиц и животных и разбудить его фантазию.
Медведи у него занимают берлогу в начале ноября, как и все бурые медведи средней полосы России, а перед тем как залечь — хитрят и запутывают следы так, что не каждый охотник сумеет разгадать их хитрости. И многие из них любят ложиться на зиму у поваленных ветром осин, как и Сластник, последний из семи медведей, добытых Афоньшиным в керженских лесах. Это был крепкий и смелый старик, и, если бы не проворство лайки Кубышки, он, и смертельно раненный, успел бы убить охотника одним ударом своей огромной лапы. До сих пор Сергей Васильевич вспоминает Сластника не без грусти и жалеет его.
Напрасно медведей представляют неповоротливыми. Когда этот зверь спасается или обороняется, он быстр и проворен, как и описано в «Сказке про Буслая».
Барсуки в его сказках такие же спокойные увальни, как и в дикой лесной жизни. Но голыми руками их и со смелой собакой не возьмешь.
Однажды забрался в барсучью нору храбрый пес Лихой, чтобы выжить хозяев под выстрел охотнику, да так там и остался. Почти через год по весне выбросили барсуки из норы ошейник Лихого — на память хозяину.
И отношения лисицы с барсуком в сказках тоже не выдуманы. А барсучье сало и сейчас считается в медицине надежным средством для заживления ран.
«Сказок, — говорит Сергей Васильевич, — у нас в лесном Заволжье много. Иной раз мне кажется, что они рассыпаны по нижегородской земле, но прячутся и живут скрытно, как целебный корень жизни жень-шень. И вот я бродил и брожу по Заволжью, словно дед-грибник с лукошком и подожком, разыскивая эти невидимые сказки, но не собрал еще и малой части.
Прошлой осенью охотился я с гончими на дикой речке Ахмантей. Охота с гончими, особенно по лисе, такая: либо во весь дух беги, либо стой, замри! Вот поспешил я перехватить зверя, запнулся и упал носом в землю. И подумал: „Если ты, проживший всю жизнь в лесу, начал в этом лесу спотыкаться и падать, значит, пришла к тебе настоящая старость. И пока не споткнулся насовсем, надо успеть тебе написать еще две-три дюжины хороших сказок“».