Чтение онлайн

– Ты разобралась с отцом?

Аи хмыкает.

– Безнадежно. Я так и знала, что будет… – начинает она.

Произношу положенные слова в положенное время, но, как обычно, когда со мной обсуждают родителей, мне кажется, что я выслушиваю рассказы о состоянии какого-то жизненно важного органа, который у меня отсутствует. И все же мне ужасно нравится, что Аи пришла за мной и предложила позавтракать вместе. Мы проходим мимо крошечного храма. Она останавливается, смотрит на деревья, ворота-тори, соломенные канаты и бумажные свитки. Перед статуей Дзидзо[201] – апельсин, бутылка виски «Сантори» и ваза с хризантемами. Погруженный в молитву старик.

– Музыканты суеверны?

– Это зависит от инструмента. Струнники – с технической точки зрения пианисты тоже к ним относятся – могут позволить себе роскошь репетировать, пока не получится так, как нужно, а любые ошибки, которые мы все же делаем, обычно заглушаются оркестром. Гораздо тяжелее тем, кто играет на духовых инструментах – деревянных и особенно медных. Как бы хорошо ты ни играл, одна неудачная нота – и божественная Девятая симфония Брукнера[202] превращается, как говорил наш дирижер, в оглушительный пердеж. Почти все, кто играет на духовых, по утрам пьют кофе и закусывают бета-адреноблокаторами вместо печенья. А специалисты по пицце с Якусимы суеверны?

– Последний раз я был в храме, э-э, чтобы снести голову богу.

– Молнией?

– Нет, ножовкой из набора юного плотника.

Она видит, что я говорю серьезно.

– Этот бог не дал тебе того, чего ты хотел?

– Этот бог дал мне именно то, чего я хотел.

– И поэтому ты отпилил ему голову?

– Ага.

– Мне нужно быть осторожней с исполнением твоих желаний.

– Аи Имадзё, я, Эйдзи Миякэ, клянусь, что никогда не отпилю тебе голову.

– Ну, тогда ладно. А почему тебя не отправили в исправительную колонию для малолетних за разрушение религиозных памятников?

– До сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывал.

Аи окидывает меня взглядом, который может иметь девяносто девять значений. Над входом в «Макдональдс» висит электронное табло с количеством свободных мест – цифры на нем мигают, изменяясь по единице то в ту, то в другую сторону. Наверное, там в сиденья вмонтированы датчики. Аи просит меня занять столик на втором этаже, а сама становится в очередь. Я так устал, что даже спорить не могу. В «Макдональдсе» воняет «Макдональдсом», но, по крайней мере, это зловоние заглушает мое собственное – зловоние Миякэ, немытого кухонного раба. На втором этаже расположилась стайка медсестер-практиканток – они курят, жалуются друг другу на жизнь и визжат в мобильники. Я подсчитываю деньги, которые только что заработал, и усталость отступает. Сейчас в «Макдональдсе» европейские недели – на стене висит видеоэкран, на котором медленно сменяют друг друга виды Рима, а усыпляющая музыка затягивает, как водоворот. На верхней ступеньке лестницы появляется Аи с подносом, оглядывает зал. Надо бы помахать, но мне нравится на нее смотреть. Черные легинсы, небесно-голубая футболка под шелковой рубашкой цвета спелых ягод и серьги с янтарной лавой. Если бы Аи была медсестрой, я бы сломал себе какую-нибудь важную кость, лишь бы попасть к ней в палату.

– У них кончился шоколадный коктейль, – говорит она. – Я взяла банановый. А у тебя, я вижу, фетиш на медсестер.

– Они, должно быть, э-э, ходят за мной по пятам.

Аи вставляет соломинку в крышку моего коктейля.

– Ага, размечтался. Кстати, от тебя воняет сыром. Сатико говорит, что среди ваших покупателей много медсестер – у них практика через дорогу. Вот то серое здание – больница Сэнсо-дзи.

– А я думал, тюрьма. Ты будешь только зеленый чай?

– Зеленый чай – это все, что мне по расписанию можно до обеда.

– О, я опять забыл. Извини.

– Не извиняйся. Диабет – это болезнь, а не грех.

– Я не имел в виду…

– Успокойся, успокойся: я знаю. Ешь.

Под окном течет мощный поток трутней: государственные служащие спешат добраться до своих письменных столов раньше, чем начальник отдела усядется за свой.

– Когда-то, давным-давно, – говорит Аи, – люди строили Токио. А потом что-то изменилось, и теперь Токио строит людей.

Я жду, когда струйка коктейля растворится на языке.

– Ну, продолжим. Значит, твой отец сказал, что если ты поедешь в Париж, невзирая на его запрет, то в Ниигату можешь не возвращаться.

– А я сказала, что хорошо, если ему так угодно.

– Значит, ты не поедешь в Париж?

– Я поеду в Париж. И никогда не вернусь в Ниигату.

– Твой отец действительно имел в виду то, что сказал?

– Его термоядерная угроза предназначалась матери, а не мне. «Если хочешь, чтобы в старости за тобой ухаживала дочь, заставь ее остаться». И вскоре после нашей беседы он отправился играть в патинко. Мать разразилась шквалом рыданий, чего он и добивался. Я вот думаю: в каком веке мы живем? В горах близ Ниигаты есть деревни, куда жен завозят с Филиппин партиями по двадцать человек, потому что как только местные девушки становятся совершеннолетними, то садятся на самый быстрый синкансэн[203] и уезжают подальше. Мужчины не могут понять почему.

– Значит, ты победила. Ты едешь в Париж.

– В немилости, но да, еду.

Я закуриваю «Джей-пи-эс».

– Ты очень стойкая, Аи.

Она качает головой:

– Для меня большая загадка, почему существует такая разница между тем, как тебя воспринимают другие и как ты сам себя воспринимаешь. По-моему, это ты стойкий. По-моему, я такая же стойкая, как твой коктейль, который, кстати, на девять десятых состоит из свиного жира. Я очень хочу, чтобы родители гордились мной. Настоящая стойкость – это когда тебе не нужно постоянное одобрение других.

На римском балконе при свете заходящего солнца девушка ставит подсолнухи в терракотовую вазу. Она замечает оператора с камерой, морщится, надувает губы, встряхивает волосами и исчезает. Аи опускает в кипяток чайный пакетик, вытаскивает его, потом снова опускает…

– Честное слово, они, кажется, были бы счастливее, если бы я окончила двухгодичные курсы визажистов в каком-нибудь женском колледже, вышла замуж за стоматолога и произвела на свет выводок младенцев. Музыка. Ты питаешься ею, но и она питается тобой.

Я жую месиво из жареной картошки.

– Ну, по сравнению с семейством Миякэ твоя семья – просто фон Триппы из «Звуков музыки»[204].

Аи крутит пакетик в чашке.

– Фон Траппы.

У нашего столика возникает девчушка лет пяти и смотрит на Аи:

– Как малыши попадают в мамины животики?

– Их приносят аисты, – говорит Аи.

Девочка с сомнением смотрит на нее:

– А где аисты их берут?

– В Париже, – говорю я, и Аи наконец улыбается.

На лестнице появляется отец девочки с подносом еды в ярких обертках, и она убегает. Судя по всему, он хороший отец.