Сон №9
Шрифт:
– Ты вполне уверен, м-мой дорогой друг,– переспрашивает Козел-Сочинитель,– что следы заканчиваются у этой грязной груды гнилья?
Питекантроп промычал «да», пробрался в подобие дворика и подобрал что-то с земли.
– Селедочные кости! – взвизгнула госпожа Хохлатка.
– Тогда я должен признать,– сказал Козел-Сочинитель,– что мы проследили за нашей добычей до самого логова.
– На вид противней некуда,– сказала госпожа Хохлатка.– Так бы и разнесла.
При ближайшем рассмотрении стало ясно, что жилище строили тщательно: за кирпич сошли пустые консервные банки и битые бутылки, за раствор – картофельные очистки, горелая рисовая шелуха и листовки «Голосуйте за меня!». К куче было приставлено велосипедное крыло, которое вело в нору, где было темно, как в голенище резинового сапога. Козел-Сочинитель прищурился и заглянул внутрь.
– Так, значит, наш взломщик обитает в этой лачуге? Воняет почище стилтонского сыра [98] .
98
Стилтон» – сорт жирного сыра с очень резким запахом.
– В лачуге?! – гневно раздалось в ответ.– Оставьте мне мою лачугу и валите в свой ржавый дилижанс!
– Ага! Так ты дома, вор! Сию же минуту отдай мой манускрипт!
– А не пошел бы ты на ***, Джо Чмо!
– Мыло и вода! – выдохнула госпожа Хохлатка.
– Козел-Сочинитель опустил рога.
– При дамах!!!
Из норы высунулась крошечная лапка с оттопыренным пальцем.
– Если эта тощая птица – дама, то я *** Фрэнка Синатры! Предупреждаю: если вы не свалите отсюда на счет «пять», я быстренько пришью вам домогательство – ко вторнику вы своих ***й не признаете!
– Законность! В самом деле. Этот вопрос требует отдельного рассмотрения! Ты проник в наш почтенный дилижанс, украл занзибарскую селедку и м-мою несказанно сказочную сказку! К тому же, негодяй, мы шли слишком долго и не намерены возвращаться с пустыми руками!
– О-о-о, угрозы! Я просто ***** в штаны!
Питекантроп нетерпеливо заворчал, подобрался к конусовидной куче и снес у нее верхушку, отчего куча уменьшилась примерно на четверть. Внутри сидела потрясенная крыса, а секунду спустя – разъяренная крыса.
– Совсем на IХХХ ** рехнулся? Ты чуть башку мне не снес, неандерталец длиннорукий! ******
Козел-Сочинитель пристально посмотрел сквозь пенсне.
– Примечательный факт – наш вор является прямым сородичем mus musculus domesticus.
– Я тебе не домашняя крыса, старый хрен! Я – Единственный и Неповторимый Вольный Крыс! Ну попробовал я твоей паршивой селедки – и из-за этого весь шум-гам? А сказок никаких я и знать не знаю. Чтобы *** подтирать, у меня есть «Еженедельник японского общества изучения китов». Клянусь, если ты и дальше будешь порочить мое доброе имя, мой адвокат засудит вас по самые ***, и плакали ваши ! ***!
– Губки-мочалки! Шампуни-детергенты! – зажала уши госпожа Хохлатка.
Вольный Крыс разошелся пуще:
– Веди себя как курица, а не как яйцо! Ты здесь на полях – живи по закону маргиналий! – Вольный Крыс отдал честь одним пальцем.– Слава крысам! Наш союз един! Вольный Крыс непобедим! – с этим кличем грызун исчез в недрах полуразрушенной кучи.
Питекантроп вопросительно мыкнул.
– Согласна,– сказала госпожа Хохлатка.– Безразличие – обратная сторона заботливости.
Козел-Сочинитель печально покачал головой. У него разыгрался артрит.
– Без сомнения, друзья мои. Вольный Крыс – существо крайне неприятное, но плохие м-манеры per se [99] еще не преступление. Боюсь, что м-мистическая пропажа м-моего м-манускрипта останется неразгаданной. Давайте вернемся в почтенный дилижанс. Думаю, мы покинем здешние м-места сегодня же вечером.
Вечером на полях царило безмерное умиротворение. Госпожа Хохлатка пекла свой чудесный пирог с лопухом в утешение Козлу-Сочинителю, а Питекантроп заделывал дыру в крыше. Козел-Сочинитель закончил правку последней страницы и положил ее на поднос к остальным. Переписанная заново, несказанно сказочная сказка потеряла ту изумительную выразительность, которая осталась у него в памяти.
99
Сами по себе, как таковые (лат.).
– Пора ужинать,– позвала госпожа Хохлатка.– Вы, должно быть, умираете с голоду, мой господин.
– Странно сказать, но я не смогу проглотить ни м-малюсенького кусочка.
– Но, мой господин! Вы же за целый день ничего не съели!
Питекантроп заворчал сквозь дыру в крыше, выражая озабоченность.
Козел-Сочинитель задумался.
– И что из того?
– Все переживаете из-за пропавших сказок, мой господин? Скоро мы уедем, и поля с их ворами и прочим добром останутся далеко позади.
Питекантроп о чем-то задумался, потом яростно замычал.
– Что еще за чертовщина, дикарь! Заткнись! Господин и так достаточно расстроен.
Козел-Сочинитель нахмурился.
– М-мой дорогой друг, что тебя так взволновало?
– Госпожа Хохлатка выронила поваренную книгу.
– Мой господин! Что это вы едите?
– А в чем дело? Это всего лишь бумажная жвачка…
– У Козла-Сочинителя отвисла челюсть. Тайное стало явным. Госпожа Хохлатка облекла правду в слова:
– Мой господин! Вы ели собственные страницы, едва успев их написать!
Слова застряли у Козла-Сочинителя в горле.
Когда начинает темнеть, я выключаю свет и жду Бунтаро на кухне: меня не видно, а сам я увижу, как он подъедет, и пойму, что это Бунтаро, а не кто-то еще. Я всматриваюсь в узор из плиток на стене, а минуты тем временем кружатся в своем предсмертном танце. Вот наконец и фары машины Бунтаро, их свет пляшет под навесом. Мне до сих пор странно, что Бунтаро существует не только за прилавком «Падающей звезды», но и где-то еще. Ненавижу зависеть. Я прожил последние девять лет, стараясь не зависеть ни от кого и ни от чего – будь то щедрость, милосердие, привязанность, сочувствие, деньги. И вот к чему я пришел. Отпираю парадную дверь.