Чтение онлайн

— «Он ее убил, — подхватила Вилена. — В яму закопал и надпись написал: у попа была собака…» — ну и так далее.

— Что делаю?

— Ну, вот сейчас, он же меня спросил прямо из рассказа!

— Никак не делаю. Я же вам сказал: запись адаптируется.

Бред. Говорящий диктофон, запись, которая «адаптируется»… Да и потом, эвтаназия, она же запрещена! — вдруг подумал Полежаев.

Из открытой пасти бегемотика опять донесся голос Степана Свердлова:

— Ага, я адаптируюсь. Кстати, очень рад, что вам понравилось, Геннадий Сергеевич. Может быть, все-таки напечатаете меня? Однако же пора переходить к неприятным вещам. У меня для вас плохие новости, друзья. Гм, как бы это поделикатнее преподнести…

Голос в диктофоне замялся на секунду, а Хабибуллин зажмурился, как будто в ожидании привычной пощечины.

Дурдом! Это у него для нас плохие новости… — успел саркастически подумать Полежаев, прежде чем голос Степана закончил фразу:

— Как ни крути, а особо деликатно не получится. Рафаэль Рустамович, Вилена, Геннадий… вы не существуете! Вас нет в реальности. Вы — всего лишь бред моего больного мозга. Вы — персонажи моего последнего рассказа.

— Что он несет, пойдемте отсюда! — Полежаев выстрелил пальцем в сторону аморфного тела Степана и решительно зашагал к двери. — Мне еще Двинова сдавать сегодня, а я время на глупые розыгрыши трачу… Нехорошо поступаете, Рафаэль Рустамович!

В тот самый момент, когда Полежаев уже раздвинул зеленую пластиковую занавеску, чтобы покинуть помещение, из динамика донеслось:

— Что он несет, пойдемте отсюда, мне еще Двинова сдавать — скажет сейчас Полежаев.

В Степанином голосе из диктофона послышалась имитация интонации Полежаева.

Тот так и застыл, пригвожденный к воздуху в пяти местах.

Голос Степана продолжал:

— Эта фамилия у меня всплывает всякий раз, это мой одноклассник Почему Двинов? Может быть, хорошая, крепкая фамилия для честного бескомпромиссного писателя? Разумеется, в реальности его, скорее всего, не су…

Хабибуллин нажал на кнопочку на спине желтого бегемота, и тот заткнулся.

Обмякший Полежаев сделал несколько вялых шагов и залез на разделочный стол. Полы его черного кожаного плаща разметались, как крылья летучей мыши

— Как вы это делаете? — вторично поинтересовался он. — Очень хитрый фокус.

— Я ничего не делаю. У меня есть эта запись, и я ее включаю. А как это сделал он, — врач кивнул в сторону неподвижного Степана со страшными очками на лице, — я не имею ни малейшего представления. Я же вам говорил: запись адаптируется. Хотите, продолжим?

Полежаев мрачно кивнул, а Вилена отрицательно замотала головой.

Хабибуллин погладил бегемотика по круглой голове с ровным швом от склейки и ласково надавил на кнопочку на его спине. Тотчас же раздался голос Степана:

— Сейчас Полежаев забрался на разделочную доску и испачкал свой кожаный плащ кровью, но не это важно. Плюньте на него, Геннадий Сергеевич! Плащ этот не существует!

— Как же не существует, две штуки баксов отвалил! — машинально отреагировал Полежаев.

Он приподнял правую ягодицу, как будто хотел незаметно выпустить газы, и стал разглядывать полу пиджака.

Что со мной? Я беседую с записью на диктофоне и почти совсем этому не удивляюсь…

— Так же как и не существует ваша мысль о том, что вы заплатили за него две тысячи долларов или что вы беседуете с записью на диктофоне и почти совсем этому не удивляетесь. Да и по большому счету, если вас сейчас спросить, где и когда вы купили этот плащ, вы ничего не сможете ответить.

— Ну, это уж слишком! — возмутился Полежаев, спрыгивая с разделочной доски.

Хабибуллин нажал на паузу и вопросительно посмотрел на него. Полежаев перехватил его взгляд и бросил раздраженно:

— Что? Что? Что?!! Купил в магазине, как все нормальные люди покупают. А в каком — и правда не помню. И когда — не помню, ну и что? Наверняка когда скидки были, я человек не расточительный. Вы, например, помните, когда вы очки ваши покупали? Какого числа? Для меня это не покупка века, есть вещи поважнее… вот и не помню. У меня кроме этого плаща есть еще норковое манто, издательство, авторы, жена, любовница и… и…

Полежаев осекся, замолчал, осунулся.

— Мы же не будем обращать внимание на бредовые записи, хотя бы и оригинально перекликающиеся с действительностью, — на полушепоте закончил он. — Давайте, профессор, отключайте этого неудачника от кислорода или как вы там это делаете…

— Впрыскивание. Укол, — на автомате пояснил Хабибуллин.

— Ну так вот, делайте ему ваш укол, а мы с Виленой Анатольевной пошли, у нас еще масса дел. Наше согласие или «невозражение» у вас есть.

Полежаев одернул свой «матричный» плащ, провел ладонью по лысине, как будто оглаживал зачесанные назад волосы, и решительно покинул палату.

Хабибуллин грустно покачал головой и вновь нажал на кнопочку воспроизведения. Бегемотик, тоже с налетом грусти, заговорил голосом Степана:

— Полежаев сейчас вышел за дверь, но выйдя, оказался не в коридоре, а в огромном гулком спортивном зале, где у дальнего щита стоит маленький мальчик и монотонно стучит баскетбольным мячом. Мяч стучит гораздо реже, чем он прыгал бы в реальной жизни, и звук долетает до ушей Полежаева с запозданием. На окнах почему-то вращаются огромные вентиляторы с медленными лопастями, как в американских фильмах. Тусклый солнечный свет выскакивает из-под лопастей и опять на мгновение исчезает, и за это мгновение в воздухе вспыхивают неподвижные частички пыли. На лице мальчика тень, и Полежаеву очень хочется увидеть выражение его лица…