Сотый шанс
Шрифт:
Как же теперь быть?.. Конечно же, узнают, что он Герой Советского Союза… Звезду вручил Михаил Иванович Калинин, поздравил, пожелал успехов… Нина говорила: «Не бери ее в полеты…» Не послушал: «Я же скоро вернусь. А если — не дай бог — сгорю, по ней узнают, кто был летчик…» О плене никогда не помышлял…
Как же теперь быть?.. Как сберечь ее?.. Как быть самому?..
«Разговаривать с немцами не стану. И рта не открою».
Рот!..
Будто разрывая сердце, отломил Звезду от планки.
Отломил — и в рот. Заложил поглубже за десну.
Морем его везли из Прибалтики в Германию. Корабль вошел в залив близ Узедома.
Гвардии капитан Пысин смотрел на тяжелые хмурые облака, нависшие над бухтой. Смотрел и думал: как хорошо вынырнуть сейчас из них и с небольшой высоты, с бреющего, рвануть всей эскадрильей по этому вражескому порту, по кораблям, которые прижались в бухте один к другому…
Он не знал, что такие облака всего лишь две недели назад укрыли в своих неласковых объятиях мятежный «хейнкель».
В Гроссмеергофене Алексей Федотович рассказывал Пысину о подкопе в Кляйнкенигсберге, о расстрелянном летчике Девятаеве.
— Какой это был человек! — с болью в голосе выдавил Воробьев. — Кремень! Из дивизии Покрышкина! И какая-то гнида выдала…
Здесь, в замке, тоже завелись было подлецы…
Ноябрьским утром, перед тем, как гонг ударил побудку, на дверях камер кто-то невидимый приклеил листки:
«С 27-й годовщиной Октября, товарищи! Красная Армия лупит фашистов в Венгрии, Чехословакии, Югославии, Восточной Пруссии! На всех фронтах! Скоро придет к Берлину! Смерть немецким оккупантам!»
Листки были на русском, немецком и французском языках.
Сами того не подозревая, немцы сделали для пленных этот день праздничным: на работу не вывели. Ничего, что бесновались разъяренные гестаповцы в поисках «политиканов», переворошили все, что могли переворошить — у них был напряженный, взвинченный, суматошный рабочий день. Он мог бы стать и бесплодным, если бы…
Туманным вечером узников выгнали на аппельплац слушать приказ коменданта.
«Неужели нашли?» — тревожно подумал Воробьев.
Помощник коменданта с деревянного помоста читал приказ. В нем было слово «расстрелять».
Обычно немцы объявляли приговор перед тем, к кому он относился. На этот раз прожектор выхватил в стороне у каменной стены пятерых в наручниках, с завязанными черными повязками ртами. И тут же из темноты затрещали автоматные очереди.
Пятеро упали молча. Им боязливо-предусмотрительно не дали в последили миг выкрикнуть хотя бы слово о Родине.
А следующим утром, перед побудочным гонгом, надсадным, как чирей, на дверях были вновь наклеены листки бумаги:
«Нашим товарищам завязали рты, чтобы они не назвали предателей. Сволочи найдены».
И — четыре имени фашистских холуев. Двое были те, которых подсаживали к Воробьеву.
Опять в замке переполох. Немцы хотели скорее укрыть своих приспешников.
Опоздали.
Ночью сволочи получили «отходную» для бездыханного «приюта» в отхожем месте.
По долгой дороге до Тюрингии в битком набитом товарном вагоне с железными решетками на маленьких окошках Воробьев и Пысин держались рядом, и доктор подлечил летчику ногу.
«Веймар» — наконец, прочитал вокзальную вывеску Воробьев.
И когда, подхлестываемая охраной, унылая колонна зашагала за очередную лагерную решетку, доктор шепнул Пысину:
— В этом городе жили Гете, Шиллер, Бах, Лист…
Николай коснулся плечом соседа, спросил:
— Они нам помогут?
— Увидим — попробуем… Утро вечера мудренее.
После формальностей с пересчетом на лагерном дворе скрупулезно-аккуратные и деловито-старательные хозяева принимали пополнение поштучно.
В комнату вводили по два человека. Воробьев и Пысин вошли вместе.
Приказали раздеться донага.
Гестаповцы дважды ощупали все рубцы на одежде, бесцеремонно проверили все кожные складки на теле.
У Воробьева в кармане был кусок зачерствевшего хлеба. Разломили. В куске — три ордена. Их дали на сохранение летчики. Полагали, что доктора особо обыскивать не станут.
Кусок разломали в крошки.
— Где медаль?
Воробьев недоуменно пожал плечами, и его отшвырнули.
— Где медаль? — резиновой дубинкой ткнули летчика в подбородок.
— Не знаю, — равнодушно ответил он. — Я был без сознания, кто ее взял — понятия не имею.
— Врешь! — и тяжелый удар по скуле.
Еще не истощенный Пысин устоял на ногах. Удар пришелся по Звезде, она врезалась в десну.
Снова удар дубинкой по той же щеке. Пысин со Звездой за зубами и этот выдержал.
— Говори!
— Не знаю, — ответил еле слышно.
Опять переворошили одежду, проверили складки на теле, заглядывали в уши, в нос, в рот… У Пысина во рту была только кровь…
Охотились за Золотой Звездой.
Не нашли.
Уделом пленных стал грязный, вонючий барак, голые пары.
А Красная Армия неумолимо наступала. Фашисты, боясь расплаты, поспешно перегоняли редеющие колонны узников из лагерей прифронтовой полосы в Веймар.
Здесь вспыхнула эпидемия: дизентерия, брюшной и сыпной тиф.
Двое русских пленных медиков, выбиваясь из сил, стоически боролись за жизнь соотечественников. В суматошной ситуации под видом тифозного Воробьеву удалось перебраться в санитарку. Втайне от немцев Алексей Федотович вновь стал врачом. Помогло и то обстоятельство, что среди охранников санитарных блоков были двое сочувствующих. Они приносили для больных что-либо из еды, раздобывали лекарства. С немцем, которому было за шестьдесят лет, нашел Воробьев общий язык. Старик пообещал содействия и сдержал свое слово.