Чтение онлайн

— К сожалению, мои знания ограничиваются всего-навсего сферической геометрией.

— А, тогда простите… Принцип, видите ли, чрезвычайно прост… Говоря коротко, назовем это математикой «совсем как»… «Совсем как» из «совсем как человек». Старая математика и думать не могла поставить знак равенства между такими, например, предметами, как крикетная бита и крикетный мяч. А в топологии они определяются как гомеоморфные поверхности с одномерным числом Бетти, равным нулю, и между ними ставится знак равенства. Вероятно, вам это кажется несколько странным, но среди интуитивных формул у людей встречаются очень похожие. Возьмем другой пример. Калач и бублик. Для топологии это торы, поверхности с одномерным числом Бетти, равным двум. В глазах обычного человека бублик остается бубликом, круглый ли он или сплюснутый. Электронной машине анализировать формулу круглого бублика проще, нежели сплюснутого. А собаке, например, вообще наплевать, бублик ей дают или калач, целые они или ломаные, лишь бы были из одной и той же муки. Не правда ли, топологический подход весьма напоминает чисто человеческий… С другой стороны, благодаря топологии понятие «совсем как», которое прежде было чем-то двусмысленным, какой-то общей идеей, ныне обрело развитую и тонкую логическую структуру. В дотопологической математике такой структуры у этого понятия быть не могло. Теперь с этим «совсем как» шутки плохи. Я, например, из-за него терплю сейчас самое настоящее бедствие…

— Вы мне лучше скажите, почему наши женщины…

— Нет уж, вы меня выслушайте… Итак, что же объединяет эти два вектора — сумасшедшего и марсианина? Мыслятся следующие топологические представления. Земной сумасшедший, который вбил себе в голову, будто он — марсианин…

— Только и всего?

— … или же марсианин, которому вбивают в голову, будто он — земной сумасшедший, вбивший себе в голову, что он — марсианин…

— Глупости все это! Коли так, причем тут вся ваша топология?

— Ага, а я вам что говорил? Это настолько напоминает интуитивные представления, что просто диву даешься…

— Тогда хватит с нас и одной интуиции.

— Да разве мыслимо подогнать этот гомолог под одну лишь интуицию? Продолжая его до бесконечности… Марсианин, которому вбивают в голову, будто он — сумасшедший землянин, который вбил себе в голову, что он — марсианин, которому вбивают в голову, будто он — сумасшедший землянин, который вбил себе в голову, что он — марсианин, которому вбивают в голову, будто он…

— Хорошо, достаточно. Значит, если твердить это заклинание с помощью вашей топологии, можно надеяться довести дело до успешного конца?

— В этом весь смысл топологии. Если мы, например, изготовили некую первоначальную модель, то мы можем произвольно сложным путем осуществить ее фазовую транскрипцию в любые равные ей топологические формы. В данном случае перед нами структурная модель «землянин, который вбил себе в голову, что он марсианин». Давайте попробуем и посмотрим, что получится. Этот свихнувшийся землянин — то есть я, каким вы меня считаете, сэнсэй, — был вначале просто-напросто беспросветным неудачником. Видимо поэтому у него возникла склонность к бегству от действительности. Бежать, однако, некуда, с деньгами плохо, и он начал грезить о перевоплощении. Кем лучше стать? Собакой? Птицей? Или вообще камнем? Но мысль о физической метаморфозе пришлась ему не по вкусу. И в результате долгих и мучительных раздумий он в конце концов пришел к выводу, что ему требуется перевоплощение без метаморфозы, другими словами — гомологическая транспозиция. Перевоплотиться в существо, которое совсем как человек и в то же время человеком не является… Например (тут голос моего гостя упал до шепота) в марсианина… Да, в марсианина, который совсем как человек… Так завершилось топологическое перевоплощение нашего сумасшедшего землянина.

— Ну что же, возразить на это как будто нечего…

— Назовем пока эту модель «марсианской болезнью». Вы не против?

— Да мне вообще-то безразлично…

— Превосходно… И впредь тоже смело полагайтесь на меня…

Эти его слова насторожили меня, и я вновь ощутил смутное беспокойство. Кажется, он опять незаметно опутал меня своими сетями. Знаю ведь, что фокусник и лицедей, норовлю обойти стороной — и вот, пожалуйста, опять торчу перед ареной. Как-то на площади перед одной деревенской станцией я видел зазывалу-галантерейщика. Он приманивал покупателей воплями, что будет-де подбрасывать камешки и держать их в воздухе лишь силой воли. Маневры моего гостя в высшей степени напоминали этого зазывалу. Ведь болтовне о камешках, плавающих в воздухе, ни один дурак не верит. Не верит и именно поэтому не пройдет мимо. Не верю, не могу верить да и не хочу верить. Чувство протеста растет, ты выходишь из состояния пассивности и уже жаждешь своими глазами убедиться в провале исполнителя, а ему только этого и надо — он выскакивает на арену и начинает отплясывать перед тобой. Да, от избытка тревоги я, кажется, дал маху, сам себе подставил ножку. Поистине условия и осторожность надо соразмерять с обстоятельствами.

— Пожалуйста, можно сказать и так. Случай самый обыкновенный, таких сколько угодно…

— А теперь, сэнсэй, обратимся к «Песне посланца», которую я вам прочитал… — произнес он зловеще-спокойным тоном, словно готовясь нанести поверженному противнику последний удар. Он переложил рукопись со стола к себе на колени и легонько постучал по ней кончиком ногтя. — Признав структурную модель сумасшедшего землянина, вы тем самым автоматически приняли и содержание «Песни посланца».

— Что это вы перескочили… ни с того, ни с сего…

— Не перескочил. Если смотреть на бублик изнутри, он все равно остается бубликом. «Песнь посланца» и структура больного марсианской болезнью полностью гомологичны в топологическом смысле.

— Вот вы мне говорите, а я уже совсем не помню, о чем там эта песня.

— Ну вот, а я как раз собирался объяснить вам. Она представляет собой своего рода криптограмму, так что говорить о ней без необходимых пояснений не имеет смысла.

— Да, пояснить было бы нелишне. Восторга она у меня не вызвала, а полагаться на вас, как я уже говорил, мне бы не хотелось.

— Ничего, обойдусь и без вашего доверия. Если б вы могли на меня полагаться, мне не имело бы смысла идти таким тернистым путем. Теперь у нас с вами шутовское состязание. Настроение игривое, собираемся развлекаться фокусами больного марсианской болезнью. Уж здесь-то я в грязь лицом не ударю, могу вам обещать… Простите, говорят, что любопытство — исключительно человеческое свойство. Что это у вас? — Он вдруг указал пальцем на банку возле радиоприемника. — Вы держите там градины? Или земляные орешки?

— Нет, складываю туда старые билеты. А в чем дело?

— Не имеет значения, это я просто так… Но что же ваша супруга? Не отправилась ли прямиком на Марс? Ладно, подождем. Я, пожалуй, даже одобряю наших женщин. Потому что, видите ли, сэнсэй, я еще не исчерпал темы нашей беседы…

— Да. Я обнаружил «Песнь посланца», когда мыл стены одного не совсем обычного помещения в одном не совсем обычном месте.

Мой гость вел рассказ без пауз, и на его лице появилось новое для меня выражение, свойственное одержимым… Его руки, стискивавшие рукопись на коленях, и его беззащитный затылок, прислоненный к спинке стула, — словно излучали улыбку… Я чувствовал, что меня наконец-то благополучно загнали в сети… Но неужели весь этот огород городился только для того, чтобы заманить меня сюда? Ведь я… Нет, ни поддакивания, ни оскорбления уже не помогут мне снова стать хозяином положения. Придется лишь по возможности точно записать то, что он говорил.

— Это не совсем обычное место, — продолжал мой гость, — надо сказать, было палатой в одной психиатрической больнице… Почему я там оказался, почему я там мыл стены, — ответить на эти вопросы предоставляю вашему воображению… Поначалу эта надпись не остановила моего внимания. Это были крошечные трогательные знаки, каракули одного из сумасшедших, ничего примечательного, как мне показалось.

Однако фраза «Тридцать два посланца»… Едва эта строчка попалась мне на глаза, как я ощутил сильнейшее потрясение. Я взволнованно перечитал стихотворение. Да, сомнений не было. Что это, как не диагноз «земной болезни»?