Спартак
Шрифт:
Но не успел он еще разглядеть, в чем дело, как почувствовал сильный удар в спину. Рутилий упал на землю и, пока пытался понять, кто его бьет, второй удар обрушился на его плечо.
Тогда Рутилий понял, что он попал в сети предателя и, выхватив из-под туники кинжал, успел подняться и броситься на своего убийцу с криком:
– Презренный и гнусный предатель!.. Ты бы не посмел напасть на меня открыто!
И он ударил Лафрения в грудь. Но под туникой у убийцы был панцирь.
Тогда последовала короткая отчаянная борьба между раненым, почти умирающим Рутилием и Лафрением, который, хотя и был невредим, казалось, дрожал перед мужеством своего противника; слышались крики, стоны, ругательства и придушенные проклятия.
Спустя минуту послышался глухой стук упавшего безжизненного тела.
И затем настало полное молчание.
Лафрений встал на колени над упавшим и приложил ухо, чтобы убедиться, действительно ли прекратилось дыхание; затем он встал и, вскарабкавшись на дорогу, задыхающимся голосом стал что-то шептать, направляясь к лошади Рутилия.
– Клянусь Геркулесом, - воскликнул он вдруг, чувствуя, что теряет сознание, - я чувствую... Что же это такое?.. И зашатался.
– Мне больно здесь...
– пробормотал он слабеющим голосом и поднял правую руку к шее, но сейчас же отнял ее, покрытую горячей кровью.
– О, клянусь богами... Он.., ударил.., меня.., как раз сюда.., именно.., в единственное место.., где не было панциря.
Он снова зашатался и упал среди потока крови, струившейся из сонной артерии, которую Рутилий перерезал.
И вот на этой пустынной дороге, среди глубокой тишины ночи, человек, который назвался Лафрением и который был ни кем иным, как отвратительным орудием мести Эвтибиды, в мучительной агонии испустил, наконец, последнее хрипение. А в нескольких шагах от него, покрытый восемью ранами, лежал труп несчастного Рутилия.
Глава 17
АРТОРИКС-СКОМОРОХ
Четырнадцатый день перед январскими календами 682 года (19 декабря 681 года) был днем шумного веселья и празднества римлян; веселые и ликующие толпы двигались по улицам, заполняя форум, храмы, базилики, съестные лавки и трактиры, предаваясь самому безудержному веселью.
Это был день сатурналий - празднества, длившегося три дня в честь бога Сатурна. В эти дни праздника, согласно очень древнему обычаю, слугам и рабам разрешалось пользоваться некоторым подобием свободы. Они вместе с гражданами и вперемежку с сенаторами, всадниками, плебеями сидели за общими столами и все три дня по-своему развлекались.
Эти празднества, посвященные Сатурну, богу земледелия, были, по существу, сельскими и пастушескими; свобода, дававшаяся рабам и часто переходившая за три дня оргии в полную распущенность, напоминала о том, что в счастливые времена Сатурна не существовало рабства и все люди были еще свободны и равны.
В Риме было не менее двух миллионов рабов; кроме того в дни сатурналий все обитатели пригородных деревень стекались в Рим. Толпы людей, предающихся бесшабашному веселью, бегали по улицам и кричали а один голос, оглушительно и страшно:
– Jo, bona Saturnalia! Jo, bona Saturnalia <Да здравствуют веселые сатурналии! Да здравствуют веселые сатурналии!>!
В первый день сатурналий молодой скоморох в сопровождении собаки, неся на спине маленькую ручную лестницу с несколькими веревками и железными кольцами разной величины, а на левой руке маленькую обезьяну, входил в Рим через Эсквилинские ворота.
Этот скоморох был Арторикс.
Когда он вошел в город, улицы, расположенные поближе к воротам, были безмолвны и безлюдны. Но неясный шум, напоминавший жужжание огромного, чудовищного улья, предупредил его о том бурном веселье, которое царило в центре огромного города. По мере того, как Арторикс подвигался вперед по кривым улицам Эсквилина, эхо отдаленных криков становилось более ясным и отчетливым.
Войдя на улицу Карин, он сразу увидел пеструю толпу людей, впереди которой шли музыканты и цитристы, бешено пляшущие и распевающие во все горло гимны в честь Сатурна.
Арторикс, знакомый уже с одеждой римлян, сразу увидел, что эта толпа состояла из граждан разных сословий; рядом с одеждой всадника он мог отличить серую тунику лишенного прав и рядом с белой столой матроны - красную куртку бедного раба.
Скоморох посторонился, держась как можно ближе к стене, чтобы пропустить толпу народа, которая двигалась, безумствуя; он хотел остаться незамеченным, ибо у него не было особенного желания давать представление и прервать свое путешествие, имевшее, очевидно, определенную цель.
Но это ему не удалось, так как очень скоро кое-кто в толпе заметил его. В нем сейчас же признали скомороха, стали кричать ушедшим вперед, чтобы те остановились, принудив этим остановиться и следовавших за ними.
– Да здравствует, да здравствует скоморох!
– кричали все.
– Покажи свои фокусы!
– шумел один.
– Почти Сатурна!
– кричал другой.
– Посмотрим, что умеет делать твоя обезьяна!
– воскликнул третий.
– Заставь прыгать твою собаку!
– Обезьяну!.. Обезьяну!..
– Шире, шире круг!..
– Дайте ему свободное место!..
– Сделаем круг...
– Какая хорошенькая обезьянка!
– Какой красивый эпирский пес!
Но среди этого гама никто не двигался, и вся эта давка стала сильно надоедать Арториксу; поэтому он в конце концов сказал:
– Хорошо, хорошо, я дам вам представление, я и мои животные сделаем все, что в наших силах, почтим Сатурна. Но мне для этого необходимо место.
– Это верно!
– Он правильно говорит!
– Сделаем для него круг пошире!
– Отойдите назад!
Все кричали, но никто не двигался.
Наконец кто-то заорал во все горло:
– Поведем его вместе с нами к Карийской курии!..
– Да, да, к Каринской курии!..
– стали кричать сперва десять голосов, потом двадцать, потом сотня.
Долгое время все кричали, что нужно идти к Каринской курии, но никто, однако, не трогался с места. Наконец те, что стояли поближе к скомороху, взяли его в круг и, пробивая дорогу локтями, повернули в ту сторону, откуда эта толпа только что пришла; вскоре все смогли двинуться по направлению к курии Каринской.