Чтение онлайн

Помпей, сражаясь в Испании с Серторием, внимательно следил за римскими делами. Он был доволен неудачей своего соперника Лукулла с провинцией, поощряя своих сторонников и врагов любимого наперсника Суллы к большей решительности в организации государственного переворота. Причины к этому были самые серьезные: во-первых, все расширявшаяся война, ведшаяся отрядами рабов, во-вторых, крупные продовольственные затруднения, связанные с засухой 75 года (новый хлеб теперь надеялись получить только в августе 74 года); в-третьих, из-за вопиющих безобразий в суде.

В 74 году на самом благоприятном для соискания популярности посту городского претора очутился Веррес. Среди его коллег находились П. Целий, Л. Кальпурний Пизон — председатели комиссий по уголовным делам. Должности эти, по словам Цицерона, были весьма грустными: «Посмотришь направо — слезы, скорбное одеяние, посмотришь налево — кандалы, доносчики; присяжным не хочется приходить — ты их требуешь, хочется уйти — ты их задерживаешь; осудил писца — вся корпорация против тебя; не преклонился пред сулланской системой ассигнаций — нажил врагов в массе хороших людей, в доброй части наших сограждан; отнесся строго к оценке гражданских исков — извлекший пользу забыл, поплатившийся помнит».

Среди этих-то своих коллег — преторов Веррес имел пост самый приятный и выгодный. Но он думал не о популярности. Его интересовали только деньги. И он добывал их со своей любовницей, греческой гетерой Хелидоной (Ласточкой), всеми способами. Позже на суде Цицерон приводил картинку из быта претора, взятую с натуры! «Ее (то есть Хелидоны. — В. Л.) квартира была битком набита посетителями; тут требовали новых прав, новых распоряжений, новых порядков судопроизводства. Один говорил: «Пусть он утвердит меня во владении», другой: «Пусть он не лишит меня его», третий: «Пусть он не дозволит преследовать меня судом», четвертый: «Пусть он присудит мне имущество». Одни отсчитывали деньги, другие прикладывали печать к векселям; одним словом, зал наполняли не клиенты веселых женщин, а просители претора».

Но Веррес обирал не только богатых людей. Он жестоко тиранил и бедняков. По его приказу не раз секли розгами мятежных римских плебеев. «…Все знают, — говорил Цицерон, — как он презирал бедняков, как он ни с кем из них не обращался как со свободным человеком».

Демократическая оппозиция пыталась, правда, использовать факты грубого попрания гражданских прав. Она вела агитацию, нападала на самых уважаемых лиц консервативного направления и на суды. Л. Лукулл энергично отражал эти нападки. Л. Квинкция (публичными увещеваниями и частными беседами) он призывал унять свое честолюбие и отказаться от планов насильственного изменения государственного строя. Цетега же, который внушал ему особую ненависть заискиванием у народа, своим расточительством и скандальными любовными похождениями, Л. Лукулл громил самыми резкими словами. На форуме он давал отпор его шайкам с помощью собственных вооруженных сторонников и отставных ветеранов.

Особенно накалило страсти сторон так называемое «дело Оппианика», породившее великое множество разговоров, слухов, предположений и бесконечные обсуждения в различных инстанциях. Суть дела заключалась в следующем.

В италийском городе Ларине обитало богатое семейство, состоявшее из отца Оппианика (С. Альбина), Оппианика-сына (от умершей жены отца Магии), матери Сассии (первый муж ее умер в 88 г.) и ее детей от прошлого брака: сына Клуенция Габита (род. в 103 г.) и дочери (род. в 105 г.). Между этими-то лицами и разыгралась бытовая драма, имевшая смертельную развязку.

Началось все с того, что мать Сассия отбила мужа у дочери и вышла за него замуж (83 г.). Когда этот ее второй муж пал в результате проскрипций Суллы от руки своего врага Оппианика, она вышла в третий раз замуж за Оппианика, имевшего виды на ее наследство.

В 74 году между пасынком Клуенцием, жителями Ларина и новым «отцом» — Оппиаником произошел резкий спор из-за положения членов коллегии марциалов. Все они являлись общественными рабами, посвященными богу Марсу, но Оппианик стал вдруг утверждать, будто они «люди свободные» и, следовательно, римские граждане. Дело разбиралось в Риме, в суде. Разъяренный неожиданным противодействием (а он был первым лицом в Ларине) и питая надежду на получение большого наследства, Оппианик решил пасынка отравить. Он предпринял вполне определенные шаги. Дело, однако, вскрылось, яд вместе с суммой денег в качестве награды преступнику-исполнителю был захвачен, началось судебное разбирательство. Оппианик проиграл два процесса. Пытаясь спастись, он выдал для подкупа огромную сумму денег (640 тысяч сестерциев) одному из членов суда — Статиену. Тот должен был раздать их 16 судьям. Статиен, однако, попытался их прикарманить, но неудачно. В итоге Оппианик был признан виновным 17 голосами против 5 (10 судей воздержались). Видя, что он потерпел полную катастрофу, Оппианик бросился за помощью к Квинкцию.

Серия судебных процессов с их разоблачениями, гневные протестующие речи Квинкция и его товарищей на народных сходках против расправы с невиновным, по их словам, Оппиаником едва не вызвали открытого возмущения. Встревоженный сенат подверг дело Оппианика собственному обсуждению и вынес постановление, чтобы «консулы настоящего года, или, если бы они не успели это сделать, их преемники, назначенные консулы, в случае, если бы они признали толки о подкупе Юниева суда [17] основательными, внесли в народное собрание предложение о назначении чрезвычайной следственной комиссии по этому делу».

Вскоре после этого постановления М. Котта отбыл, а Л. Лукулл им не воспользовался. Их примеру последовали и преемники — М. Лукулл и Г. Кассий, консулы 73 года; «а затем и сам римский народ, тот самый, который раньше под влиянием притворных жалоб Л. Квинкция требовал этого закона, был тронут слезами малолетнего сына Г. Юния и с громким криком, окружив беспорядочной толпой кресло магистрата, потребовал, чтобы о предлагаемой комиссии и касающемся ее законопредложении не было более речи. Тогда стала ясна, — заключает Цицерон, — справедливость часто приводимого сравнения: как море, будучи тихо по своей природе, волнуется и бушует под натиском ветров, так точно п парод, будучи кротким сам по себе, приходит в ярость, когда над ним разражается дикая буря мятежных речей».

Среди этой борьбы внезапно скончался наместник Киликии Л. Октавий (консул 75 г.). Помпеянцы усиленно интриговали, предлагая на пост умершего сражавшихся в Испании полководцев — Помпея или Метелла. Но Л. Лукулл, подстегиваемый прошлой неудачей (ему досталась Цизальпинская Галлия), вовсе не желал уступать кому-либо Киликию (своей близостью к Понту она делала несомненным вмешательство ее наместника в предстоящую войну с Митридатом).

Затруднения были, правда, велики. В сенате Л. Лукулла поддерживали только твердые сулланцы. Лукулл понял, что наступил решительный момент для его будущего. Поэтому он (хотя и с нелегкой душой) отправился на поклон к любовнице Цетега, знаменитой римской куртизанке Преции, прося ее о содействии. Та была очень польщена (ее просил «сам Лукулл»), переговорила в нужном духе с Цетегом, и тот, как выражается Плутарх, «сосватал ему Киликию». Остальное (получение командования в войне с Митридатом) являлось теперь делом легким, я Лукулл без труда командование от граждан получил. Ибо, как замечает дальше Плутарх, «Помпей все еще бился с Серторием, Метелл был слишком стар, — а ведь только этих двоих можно было считать достойными соперниками Лукулла в борьбе за звание полководца».

Пользуясь временным улучшением отношений с группой Цетега, твердые сулланцы на очередных консульских выборах провели в консулы сразу двоих своих кандидатов: М. Теренция Варрона Лукулла и Г. Кассия Вара.

Одержав вторую решительную победу, Лукулл уже со спокойной душой взялся за подготовку к войне. В конце июня 74 года, совершив положенное жертвоприношение на Албанской горе и взяв с собой друга семьи, знаменитого поэта Архия, должного прославить в стихах его великие подвиги в предстоящей войне, Л. Лукулл сел со своей маленькой армией в 6 тысяч человек в Брундизии на корабли и вышел в море. 10 июля он уже высадился в Малой Азии, в Эфесе, оттуда несколькими днями позже перешел в резиденцию наместников Азии город Лаодикею. Здесь он соединился с двумя азиатскими легионами из бывших солдат Фимбрии.