Специалист
Шрифт:
— Приходилось.
— Ну а сейчас чем занимаетесь?
— Да… в общем-то ничем. Всякой ерундой.
— Понятно, — Серегин кивнул, потушил сигарету и задал новый вопрос, даже не один, а два. — Ну а что вас привело к нам? Простите, вас как зовут?
Посетитель чуть замялся.
— Зовут… Владимиром… Хотя это не так важно. Я… Андрей Викторович, тут такое дело. У меня здесь, — Владимир, или человек, назвавшийся этим именем, чуть прихлопнул рукой папку, лежавшую у него на коленях, — как бы это сказать… рукопись… Я бы очень хотел… если это, конечно, возможно, чтобы вы ее прочитали… Мне очень важно узнать ваше мнение… Я никогда ничего не писал. А тут… обстоятельства так сложились, что было время… Я не знаю, представляет ли это какую-нибудь ценность в литературном плане… Хотя, наверное, к этому вряд ли подходит слово «литература»… И все-таки для меня это очень важно. По целому ряду обстоятельств…
— А-а, так вы, стало быть, начинающий автор?
Обнорский улыбнулся, постаравшись, чтобы улыбка получилась приветливой, а не снисходительной. К нему часто приходили люди, приносили свои рукописи и просили помочь их опубликовать. В последние годы многие представители самых разных профессий пробовали себя на литературном поприще — чаще всего это были обычные графоманы, считавшие, что именно они могут сказать миру что-то новое и интересное. Россия, как это ни странно, переживала книжный бум, и самое интересное заключалось в том, что многие «шедевры» действительно публиковались, и даже довольно приличными тиражами. Теперь Андрею показалось, что он понял, почему посетитель так напряжен — обычное волнение новичка, озабоченного продвижением своего детища. Однако гость снова удивил:
— Начинающий? Я, Андрей Викторович, скорее — заканчивающий автор… Я не думаю, чтобы у меня была возможность заниматься писательством дальше. Да и какой из меня писатель… Просто… Так сложились обстоятельства, что у меня было очень много свободного времени, его надо было чем-то заполнить. И вот… К литературной славе я не стремлюсь, поверьте… Для меня это никакого значения не имеет… Я действительно попробовал что-то написать в первый раз… Самому себя оценить трудно, а узнать, что все-таки получилось, очень хочется. Я же в этом не специалист. Я понимаю, что вы человек занятой, но… Мне именно про вас говорили, что вы-то как раз… специалист.
Владимир как-то странно запнулся на слове «специалист», рука его, придавливавшая папку с рукописью к коленям, напряглась.
— Ну, какой из меня специалист, — махнул рукой Обнорский. — Специалисты все в Союзах писателей. Их у нас теперь много. И союзов, и писателей. А я самоучка. Честно говоря, я даже и сам не понимаю, как умудрился свои книги написать… Хорошо, оставьте рукопись, я прочитаю… Сами понимаете, гарантировать ничего не могу, но если вещь… э… э… кондиционная, то я порекомендую ее своим издателям. А уж они решат…
Гость покачал головой:
— Вопрос издания волнует меня меньше всего, поверьте. Мне просто нужно узнать ваше мнение… Владимир встал и протянул папку Обнорскому.
— Здесь не все… Только первая часть… Мне осталось несколько страниц закончить… Да и вас не хотелось перегружать… Если все это лажа, так это и по первой части понятно будет…
Андрей тоже встал с кресла, взял папку, небрежно положил ее в ящик стола. Владимир проводил ее таким взглядом, каким матери провожают уходящих в армию сыновей.
— Андрей Викторович, вы извините, что не напечатано, а от руки написано… Возможности не было… И это — единственный экземпляр.
— Не волнуйтесь, — хмыкнул Обнорский. — У меня не пропадет.
— Я не к этому, — смутился Владимир. — Извините… А когда… Когда вы сможете просмотреть?
Андрей вздохнул и пожал плечами:
— У нас сейчас запарка в агентстве… Зайдите недели через две…
Гость закусил губу и потер рукой щеку со шрамом:
— Андрей Викторович… Вы простите… Через две недели меня уже наверняка не будет в городе… У меня обстоятельства.
«Да что он все время про обстоятельства говорит, — с легким раздражением подумал Серегин. — У кого их нет, этих обстоятельств». Но потом посмотрел в глаза Владимиру и понял — нет, не понял, а интуитивно почувствовал, — что тот не врет. У него действительно обстоятельства, и, видимо, какие-то очень непростые.
— Хорошо, — сказал Обнорский. — Через неделю вас устроит? Точнее, через восемь дней, во вторник. По понедельникам у нас летучки… Что это получается у нас — 23 февраля… Как раз праздник… М-да… Устроит этот день?
— Да, конечно.
Посетитель, видимо, обрадовался, потому что губы его искривила странная усмешка, которую он, наверное, считал улыбкой. Так усмехаются люди, которые когда-то умели хорошо улыбаться и заразительно хохотать и которых жизнь долго, очень долго переучивала… Он заторопился, но уже в дверях кабинета обернулся:
— Так, значит, я 23 февраля захожу?
— Да, — кивнул Обнорский. — Всего доброго, до встречи.
— До встречи.
Гость закрыл за собой дверь, оставив Обнорского в кабинете одного.
Андрей вовсе не собирался читать эту рукопись сразу, в тот же день, — работы было полно, да и не ожидал он от этой папки ничего особенного, честно говоря.
Однако, сделав несколько срочных телефонных звонков, покрутившись по агентству и отдав несколько распоряжений сотрудникам, Андрей вдруг понял, что странный гость, который толком даже не представился, не выходит у него из головы. С досадой внутренне крякнув, он скомкал разговор с Максом Кононовым, которого продирал в коридоре за историю с «Калейдоскопом», вернулся в кабинет, достал рукопись из ящика стола, разложил страницы перед собой и начал читать…
…К почерку он привык уже где-то на третьей странице, а читать Обнорский умел очень быстро. Через час он выглянул в приемную и глухо сказал Ксении:
— Я занят, ко мне никого не пускать.
Ксюша удивленно кивнула, а Обнорский снова сел за стол. Закурил и пошел по рукописи дальше. Он не заметил, как пепельница оказалась переполнена окурками… Перевернув последнюю страницу, машинально сложил аккуратно все листы и снова убрал их в верхний ящик стола, а потом невидящим взглядом уставился в окно, выходившее на внутренний дворик Суворовского училища…