Спираль
Шрифт:
Район дрейфа одинокого астероида.
Энтрифаги удивительно точно умели ориентироваться в пространстве. За две с половиной недели Антон проникся глубочайшей симпатией к этим загадочным существам, хотя и не пытался вновь вступить в контакт с ними.
Против этого протестовал Хорн, который неделю приходил в себя после посредничества между человеком и энтрифагами. Мозг инсекта оказался менее приспособленным к такого рода экспериментам, чем разум Антона.
…Желанный астероид появился внезапно.
Антон с Генри разговаривали в рубке, когда окружающая корабль мгла окончательно поредела, потом расступилась вовсе, и Полынин увидел знакомые очертания корявой каменной глыбы диаметром в добрый десяток километров, которая в этот миг была развернута к ним черным зевом устья пещеры.
Он хотел тут же пойти на поиски Хорна, но инсект по какому-то наитию уже входил в рубку.
— Не надо ничего делать, — с порога промыслил он. — Энтрифаги сами заведут корабль внутрь.
— Откуда ты знаешь? — усомнился Антон.
— Тебе обязательно надо все объяснить, да? — Мысленная речь инсекта сопровождалась скрежетом устрашающих жвал. — Я только что коснулся их информационной ауры. Они прекрасно видят пришвартованный внутри пещеры корабль. Расслабься, человек.
Антону ничего не оставалось делать, кроме как внять совету насекомого, хотя естественное волнение и беспокойство буквально снедали его душу.
Зрелище, которое открывалось глазам сквозь прозрачный материал купола рубки управления, было потрясающим.
Корабль «Элкома», пришвартованный к каменному выступу внутри пещеры, уже не выглядел мертвой грудой металла. Его корпус больше не щерился безобразными пробоинами, предметы, выброшенные декомпрессией из пробитых некогда отсеков, были прибраны, по корпусу корабля тянулись яркие цепочки габаритных огней, на выступах обшивки медленно вращались несколько параболических антенн…
РИГМА явно не теряла времени, а сконструированные ею сфероидальные ремонтные механизмы, на взгляд Антона, умели творить чудеса.
Пологие волны искр на телах энтрифагов текли все медленнее и медленнее, пока не остановились совсем, превратившись в хаотичный узор блесток, покрывающий черные полотнища…
Когда два корабля окончательно сблизились, оставив между собой лишь тонкую полоску зеленоватого сумрака, Антон облачился в единственный имевший на борту скафандр. Закрыв гермошлем, он посмотрел в сторону каменного пирса и с облегчением увидел, как в обшивке исполинского корабля медленно открывается внешний люк ближайшей шлюзовой камеры.
Вопреки опасениям, их прибытие было расценено правильно — не зря Антон до последней минуты торчал под прозрачным колпаком рубки, рассчитывая, что РИГМА прежде всего обратит внимание на выступающий из корпуса пузырь и узнает Полынина среди трех членов экипажа вплывшего в пещеру корабля. Он не ошибся.
Открывающийся люк был верным знаком, что его действительно узнали.
Он с легкостью преодолел разделяющее два корабля расстояние и вплыл внутрь шлюзовой камеры, где горел обычный яркий свет — явное свидетельство того, что РИГМЕ удалось не только отреставрировать корпус, но и запустить атомный реактор исполинского корабля…
Когда наружный люк скользнул на место, он почувствовал, как его скафандр начинает терять объем, плотнее прижимаясь к телу, — это в переходной камере появился воздух, нагнетаемый насосами через специальные отверстия, потом внутренний люк шлюза бесшумно скользнул вверх и… все его мысли отсекло словно ножом.
На маленькой предшлюзовой площадке стояла Лана.
Она была похожа на изваяние — бледная, неподвижная, напряженная.
Антон отстегнул крепления гермошлема, снял его, привычно уложив на сгиб правой руки, и поднял глаза.
Кто-то из них должен был сделать шаг навстречу…
Странное напряжение росло, словно за время его отсутствия между ними возникла прозрачная холодная стена.
В ее глазах читалась мука трех недель одиночества и неопределенности, в них был упрек и вызов, за которыми влажным блеском прорывались едва сдерживаемые в этот миг слезы, а он…
Он не привык, чтобы его действия обсуждались. Антон никогда бы не взял ее с собой в тот рискованный прыжок, он ненавидел сцены прощаний и потому не стал будить Лану перед стартом, даже не сказал ей, что улетает. В каждом из них жила своя эгоистическая правда, и в такие секунды наболевшая обида или укоренившаяся привычка делать что-то определенным образом могут превратить хрупкий лед в твердый камень…
Взглянув на девушку, Антон понял, что за три недели его отсутствия Лана окончательно превратилась в человека. В ней уже жила своя неповторимая вселенная чувств, и та ночь могла теперь показаться ей всего лишь всплеском инстинктивных желаний, а ему — обычным эпизодом в мимолетных отношениях с женщинами…
Ни он, ни она не проронили ни звука, лишь в какой-то миг их взгляды встретились и…
Слезы брызнули по щекам Ланы, а Антон, уронив гермошлем, шагнул ей навстречу, прижал к себе, чувствуя, как частыми, заполошными ударами бьется ее сердце… Руки Ланы обвились вокруг его шеи, ее мокрые от слез щеки ловили губы Антона, она хотела одновременно и целовать его, и взглянуть ему в глаза, и…
…В прозрачной рубке маленького корабля инсект повернулся к Генри и недовольно промыслил:
«Похоже, что про нас забыли».
— В чем дело? — не понял его Генри.
«Двое существ твоей расы в эти мгновения поняли, что любят друг друга, — пояснил Хорн. — Они мыслят очень громко, но к нам это не имеет никакого отношения. — Он демонстративно что-то проскрежетал своими жвалами и добавил: — Будем надеяться, что про нас все-таки вспомнят…»
Глава 13