Чтение онлайн

— Потом окончим, — сказал сестренке Борис и, начав одеваться, кинул в кухню, где у порога стоял старик Яроцкий: — Проходите, дядька Макар, присаживайтесь. Я сейчас.

— Проходите, он одевается, — прибавила Верочка и, накинув на плечи ватник, ушла куда-то.

— Да ничего, спасибо, — буркнул Макар. — Новости, Борис Петрович! Гудит земля от новостей!

— От каких это?

— Неужто не знаете? — с нотками разочарования в голосе спросил старик. — Ночью сгорел маслозавод в Родниках. И масла, говорят, несколько тонн…

— Здорово! Только правда ли это?

— Правда! Был здесь из Родников человек, рассказывал… И еще лозунгов партизанских поразвешано на дорогах. Говорят, на каждом столбе от Родников и до самой Калиновки.

— Да-а, есть молодцы!

Старик покачал головой, поахал, потом с подчеркнутым равнодушием заметил:

— Поздно вы что-то отдыхаете… Можно подумать, что ночью работать пришлось.

Борис ничего не ответил. Макар прошел из кухни в соседнюю комнату и сел; слышно было, как заскрипел под ним стул. Дверь из спальни в комнату была приоткрыта. Борис, одеваясь, смотрел сквозь щель на Макара. Старик сидел спиной к столу и хитрым взглядом запавших, но живых глаз посматривал по сторонам, разглаживая свою рыжеватую кудрявую, как необмолоченный льняной сноп, бороду. Вдруг он перестал интересоваться и комнатой, и своей бородой и, как бы вдохновленный какой-то мыслью, торопливо заговорил:

— И Надя только встала. А спала — разговаривала во сне. Проснулась — ни о чем не доспросишься… Разве ж это порядок, Борис? И что ей в голову втемяшилось? Кто бы мог ее подговаривать, с толку сбивать? Мы то что ж — разве враги ей? Но кабы знали, легче на сердце было бы, всегда держали бы ухо востро. Оно, конечно, сидеть сложа руки тоже нельзя. С фашистом разговор должен быть короткий. Я ведь немца еще в ту войну узнал. Через него всю жизнь ковыляю… Так вот, как же мне быть?

Он говорил и говорил, хотя и неопределенно, намеками, но стремясь как можно скорее высказаться. Борис разгадал его уловку: «Ишь, торопится, пока я за дверьми… Хороший ты старик, с чистым сердцем, но, прости, не могу я тебе сказать… Не могу. Придется тебе пока довольствоваться догадками».

— Так как же все это понимать? Что такое вокруг творится? Растолкуй, — устав от своих неопределенных рассуждений, перешел Макар на «ты», когда Борис вышел из спальни. — Не могу же я стоять в стороне.

— От чего в стороне? Что я вам могу объяснить? — спросил Борис, останавливаясь посреди комнаты. Его широкоскулое лицо выражало недоумение. — Я вас понимаю, дядька Макар. И если бы мог, от всей души пособил бы, — сочувственно продолжал Борис. — А вы поговорите с Надей.

— Бесполезно. Ты ведь знаешь, какая она у меня упрямая.

— Тогда, может быть, спросить у кого-нибудь из ее подруг? С людьми поговорить?

— Ты что? Может, еще к Бошкину сходить посоветуешь?

Оба дружно захохотали. Дядька Макар первым перестал смеяться, спросил:

— А все-таки отчего ты так поздно спишь?

— Да заспался что-то.

— Ну, бог с тобой. Голова — не кошелек, рукой не залезешь, — проговорил старик и, вздохнув, перевел разговор на другую тему: — У меня этой ночью тоже была баталия. Понимаешь, три дня назад заметил, что кто-то на загуменье разбирает пуню… И полок в бане порушили… Дай, думаю, прослежу… Сколько мы трудов положили, чтоб красовалась наша Нива, и вдруг какая-то дрянь хочет разорить все это. Две ночи стерег — не подстерег. А сегодня, наконец, сцапал… И знаешь кто? Хадора Юрковец. Экая паскудина! Сказал старосте — тот только рукой махнул да посмеялся надо мной. Что делается! И где тут найти на вора управу?

— Управа найдется, дядька Макар. Сама жизнь, такие вот честные люди, как вы, покарают негодяев.

Старик посидел еще немного, поговорил о том, о сем и, притворно охая, жалуясь, что не может разгадать того, что делается вокруг, ушел.

Борис долго молча шагал взад-вперед по комнате. Он думал о делах партизанской группы, о дядьке Макаре, о том, что говорят сейчас в родниковском гарнизоне и в калиновской комендатуре насчет событий этой ночи. Особенно волновала его мысль о партизанах, связь с которыми была необходима ему, как воздух, как жизнь. Может быть, его друзей уже нет в живых и с ним, Злобичем, никто и не думает искать встречи? «Надо послать Тихона в Бугры, — думал Борис, похаживая из угла в угол. — Ведь там вчера были какие-то партизаны. Тихон побывает у сестры — глядишь, что-нибудь и прояснится».

Он надел пальто и вышел из дому.

— Ты куда? — встретила его во дворе мать с двумя ведрами воды на коромысле.

— Я на минутку.

От Тихона он вернулся, не замешкавшись. Позавтракал, свернул цигарку и, прилегши на кушетку, с наслаждением курил, думал о чем-то. Вдруг громко стукнула дверь в сенях — это прибежала с улицы Верочка. Еще с порога она крикнула:

— Где Борис?

— Вон в комнате, — ответила из кухни мать.

— Борис! Староста к нам с двумя полицейскими! — крикнула Верочка и, бросившись к столу, стала рвать какие-то свои бумажки.

С равнодушным видом медленно вышел Борис Злобич навстречу старосте и полицейским, когда те ввалились в хату.

— Приходится вас побеспокоить, — дипломатично объявил Игнат Бошкин.

— В чем дело? — полюбопытствовал Злобич, оглядывая долговязую фигуру старосты и вооруженных автоматами полицейских.

— Оружие у тебя есть? — в упор выпалил один из полицаев, по глазам которого видно было, что он успел уже здорово хватить. — Агитацией занимаешься? Признавайся сразу, а то найдем — хуже будет.

— Ищите. Найдете — с меня литровка, не найдете — с вас. Договорились? — пошутил Злобич.

— О… да ты, видать, свойский парень, — заплетающимся языком проговорил полицейский. — Только условия твои неправильные. Найдем — с тебя литровка, с тебя же и голова. А не найдем — опять же литровку гони. Вот так. А скажи, ты почему не в армии? Не успели мобилизовать или окруженец?

— Непригоден к службе. Инвалид финской войны, — ответил Злобич и показал левую руку, на которой не хватало двух пальцев — указательного и среднего.

Полицейские обыскали Бориса, мать, Верочку, потом принялись за то, что было в хате. Осмотрели и обнюхали каждый уголок, каждую вещицу. Все перетряхнули, перещупали в чемоданах и сундуках, в постелях и в шкафу. Лазали и под печь, и в подпол. «Так для вас и разложили оружие и листовки, — думал Борис. — Нет, никогда не найти вам тех полевых и лесных тайников, где мы их храним». Полицейские усердно трудились, а приведший их Игнат Бошкин в это время молча сидел у стола и, как показалось Борису, злорадно ухмылялся, скривив широкий рот.