Справа оставался городок
Шрифт:
– Конечно, она даст, – подхватила та, что помоложе. – Кто ж откажет в таком деле?
– Откажу! – твердо сказала Мокеевна. – Славке эта пышность ни к чему. Не поможет. А ковры сувать чужим – нечего. Ковры у меня трубой свернуты и в нафталине. Тоже мне придумали!
– Да как же, Мокеевна, ты так можешь? – возмутилась та, что была уверена, что старуха не откажет. – Мне это прямо непонятно.
– Не юли, Шурка, не юли. Своего ничего не имела и чужим не распоряжайся. Я деда хоронила на казенном…
– Грех, Лизавета Мокеевна, грех, – сказала первая. – У самой эта дорога не за горами.
– Да ладно тебе, – махнула на нее Мокеевна. – Когда надо будет, тогда и отнесут…
– Не дала, – с удовлетворением сказала Полина. – Слышь, Томка, не дала бабка ковра для Славки.
– Удавится она им! – возмутилась Тамара. И посмотрела на Илью. – Вы только подумайте… – добавила плаксиво, – только подумайте… Тряпку ей жалко…
«Фу, какая все же мерзость!» – подумал Илья. Жадность в их семье занимала в ряду неприемлемых для человека качеств место первое – место худшее. И сейчас он испытывал даже удовлетворение, что на чашу его внутренних весов возложен ковер в нафталине.
«И тут я понял, – скажет он Кимире, – мне просто здесь нечего делать. Я и раньше был склонен к такой мысли, когда увидел, как она равнодушно встретила смерть Славки, а потом эти слова: я чужих во дворе не люблю, а тут эта история с ковром. Отвратительно!»
Кимира будет дымить, а потом скажет:
«Ты поехал зря. Но теперь, раз уж съездил и все знаешь, как же будешь жить?»
«А как? – ответит Илья. – Нормально. Мы ведь совсем чужие по духу, по жизни, по сути своей, что ли…»
«Брось, – скривится Кимира. – Какая там суть?»
«При чем тут Кимира? – думал Илья. – Она будет счастлива, что все сохранится…»
А Алена? Она не в курсе. А если ей все-таки рассказать?
«Что ты хотел найти? – спросит она. – Объясни – что? Вариант получше? Не возмущайся, не возмущайся. Предположение в порядке бреда. Просто узнать правду? Ну вот! Узнал! Правда оказалась цвета не розового. Твоя мать – старая, жадная кулачка. Впрочем, ее независимость мне нравится… Я даже думаю, что вряд ли ты ее сын. Ты ведь тюха-матюха… А вообще любопытно: дите волчицы воспитывают дельфины. Колоссально! Кто теперь наша дочь?»
Сколь разнообразными ни были бы мысли, реальность оставалась той же. Черные женщины и Мокеевна. Полина со злорадной улыбкой. Искривленно-брезгливое лицо Тамары. И дед с закрытыми глазами. Дед, которому скучно. И он, пришлый человек Илья. Чужой во дворе. Чужой на этой улице. Чужой, а потому не имеющий права суда. Что он может сказать? И знает ли он, что сказать?
– Идите, идите! – махнула Мокеевна женщинам. – Я свое слово сказала.
Они уходили ровненько-ровненько, а голова повернута в сторону, на Илью, как на генерала на параде, с неистребимым даже в горе любопытством.
– Оно, если разобраться, – сказала Полина, – так, может, она и права. Жалко вещь, разве ж это непонятно? А хлопцу этому несчастному зачем нужно чужое богатство? Тоже мне счастье на ковре на кладбище ехать.
– Я там камень к забору подвинул, – сказал Илья.
Полина непонимающе посмотрела, потом кивнула:
– А! Ладно. В общем, спасибо. У нас все руки не доходили. Мокеевна будет рада.
– Она рада, – с иронией сказал Илья.
– Ну и слава Богу, – ответила Полина.
Мокеевна поставила тяпку, опустила занавеску от мух на двери, ничего в ее жизни не произошло, что могло бы нарушить раз навсегда заведенный порядок.
– Мы, дед, – громко сказала Полина, – пойдем к Павленкам. Славку сейчас привезут, помочь надо будет. А вы отдыхайте. – Это Полина сказала Илье и добавила: – Если, конечно, сможете. День такой…
Они с Тамарой совсем было собрались, как зафырчал на улице мотоцикл, а пока прислушивались, кто это так громко, он уже отфыркивался у ворот, а во двор входил начальник милиции.
– Ваня, ты знаешь? – кинулась к нему Полина.
– Знаю, – сказал он. – Сейчас его привезут… Ну как ты тут? – спросил он у Ильи. – Решил заглянуть, обещал ведь…
Они отошли в сторону. Полина и Тамара крутились на веранде – совсем было собрались, да вот еще один гость пожаловал…
С той минуты, как остановился возле дома мотоцикл, Илья понял, что уедет он именно сейчас. Дольше быть – по живому резать, а живое это не он, даже не Мокеевна – это память о маме, это папа. Он так всегда, всю жизнь будет сравнивать, одно будет перечеркивать другое, и, в общем, никому это не нужно. Пусть себе спокойно, по-заведенному доживает век Мокеевна, ну заедет, может, как-нибудь… Если представится случай… Илья выкристаллизовывал это решение. Теперь, зная, что он уедет, хотелось быть уверенным, что это единственный правильный и праведный выход. Нелепо было приезжать… Существует бесконечное число возможных реальностей. В одной он, может, и жил тут, а в другой он жить здесь не может. А переходы из одной в другую – тема фантастики, а он, увы, в обыкновенной повседневности: кто-то кого-то любит – не любит, кто-то умирает, а кто-то играет на трубе… Возвращайся, Илюша, в свою реальность. Самое правильное дело. Не вноси путаницы в то, что естественно устоялось.
– Я уеду с тобой, – попросил Ивана Илья, – понимаешь, все не то. Это совершенно ясно… Так что нет смысла здесь сидеть…
– Все не то? – удивился Иван. – Жаль. А я уж думал – земляка нашел. Но ты точно узнал? Как?
– Да в общем, узнал… Не то… – И чтоб как-то смягчить неожиданную ложь, добавил: – К сожалению, конечно…
– Что ж тут сожалевать? – сказал Иван. Он так и сказал «сожалевать», но Илье показалось, что он знает, как правильно, а говорит так нарочно, потому что что-то не понял… О чем-то догадался.
– Ты только скажи сам, что меня увозишь. А то знаешь, сколько разговоров…
– Сегодня разговоров не будет. Не до тебя, – сказал Иван. – Не беспокойся.
Илья побежал на веранду, взял чемоданчик. Мокеевна стояла на крыльце и мыла бутылку. «Так вот она и меня не искала, – подумалось вдруг. – А чего я, идиот, лезу?» Полина, увидев его с чемоданом, понимающе кивнула. Дед приподнял сухонькую голову.
– А дело сделал? – спросил он.
– Какое? – удивился Илья.
– Чего-то ж ты приезжал, – ответил он и тут же закрыл глаза, как закрыл дверь.