Чтение онлайн

Видно, шансы такие у Крита-Охотника были – недаром кормчий Йорк поставил на него! И это кому-то очень не нравилось. Кому? Вопрос все тот же: кто может потягаться с ОБР и ВТЭК? Ответ: никто, за исключением ВТЭК и ОБР. Я никогда не слышал о внутренних конфликтах в этих ведомствах, но комесам о них не сообщают. Даже легатам, а уж тем более Охотникам.

Печальный вывод! Короли дерутся, у подданных кости трещат… А мне мои кости дороги, и все остальное-прочее, что наросло на них за годы жизни. Пожалуй, безопаснее отсидеться в Отвалах да в Керуленовой Яме, где я сам – король! И чем быстрей я туда попаду, тем лучше. А пока…

Пока я летел к Хингану, и это было правильным решением. Во-первых, потому, что всякий опытный Охотник – проблема для убийц, а три Охотника – это уже три проблемы. А во-вторых, Хинган живет в подлеске, у дальнего входа в Тоннель, куда без оравы бойцов не сунешься. Кто сунется, того на части разберут, как гранда Чогори, – в этом смысле манки далеко до капсулей.

Хинган, однако, им не по зубам. Хинган умен, жесток и опытен – когда вселялся, всех приятелей собрал, и прошлись они по местным бандам, точно диггеры по грязному коллектору. Кого не сожгли, того пристрелили или дротиком проткнули, а самых выдающихся персон не поленились до Керуленовой Ямы дотащить и там скормили крысам. Давно это было, я в те годы в Лоане служил, а может, в Норке или Босте. Давно, но память жива! С тех пор Хинган отстреливает пару капсулей раз в двадцать-тридцать пятидневок, чтоб не забыли, кто тут всех главней. Занятие, конечно, неприятное, зато жилище у него большое, а налогов, как и положено в подлеске, ровно ноль.

Я приземлился прямо у его ствола. Жилые колонны тут низкие, в триста уровней, а ближе к кольцевой дороге – в двести сорок, но отличие от леса не только в этом. Здесь ни конюшен нет, ни инкубаторов, меньше дорожек, раздаточные автоматы – словно крепости в броне, двери в шопах узкие, чтобы толпой не завалились, и в каждом заведении – сопла и баллоны с сонным газом. Заведения – сплошь оттопыры, ни одного приличного допинга или тем более шалмана. Народ угрюмый; капсули – из-за отсутствия монеты, а остальные потому, что опасаются капсулей.

Только я слез со шмеля, как меня окружили. Сперва их было восемь, потом пятнадцать, но из-за цоколей ближайших зданий тянулись и тянулись новые ублюдки, большей частью голышом, в одних передниках или размалеванные в дикие цвета. Стоят и смотрят… Соображения не больше, чем у манки, – видят же, что человек в броне и с целым арсеналом. Я мог их превратить в компост примерно за минуту.

Зубы скалят… Переговариваться начали:

– Здоровый таракан… без бляхи… не подданный, Свободный…

– Вроде как Охотник…

– И чего? Охотник не Охотник, а тут мы в своем праве!

– Много на нем понавешано… до мясца не добраться…

– Не пехтурь, штемп рогатый! Доберемся!

– Щель законопатим!

– К Паку его щель! Пусть потрясет обручем!

Я снял сумку с седла. Они придвинулись ближе. Их набежало уже десятков пять. Один, раскрашенный под манки, произнес:

– Ты с емовом, пехтура? С братьями Свободными поделишься?

Емово – монета на их жаргоне, а пехтура – враль или трепло. Никакого почтения к гостю, к брату Свободному! Ну, нет почтения, будет поучение.

Я ткнул раскрашенного протезом в брюхо и двумя пинками свалил на землю пару наглецов в передниках с изображением крыс. Сомневаюсь, что они их видели в натуре – проход на Арену недешев. Потом двинулся на толпу – кому по ребрам пришлось, кому в колено или в челюсть. Бил я, конечно, не в полный замах, чтобы костей не расшибить. Гниль подлесная, а тоже люди! И без монеты, так что ремонт в ГенКоне не для них.

Шмеля я оставил им. До сих пор не знаю, что они с ним сделали, может, покатались, а может, сожрали. Хотя биоты несъедобны.

Десяток за мной увязался, к лифтам, на цокольный уровень. В кабину полезли, крысиный корм! Восьмерых я вышвырнул, а двух девиц не тронул. Само собой, не одалиски, но ничего. Одна тощая, другая в теле и похожа на мою грудастую блондинку – ту, которую я сплавил пачкунам.

Поехали наверх. Хинган, как все разумные люди, живет под куполом, хотя в подлеске в этом смысла нет – ни фирм тут, ни подданных, ни войны. Мирное место, ежели не считать капсулей.

Едем. Девицы задницами вертят и улыбаются сладко. Потом грудастая молвит:

– Хочешь, таракан? – А тощая уже под передником шарит, ножик ищет или шило.

– Сколько? – спрашиваю.

– По банке «отпада». Мне и ей. – И подружке подмигивает – будь, мол, наготове.

– Одну на двоих, – говорю. – Пойдет?

– Пойдет. Не снять ли тебе обертки, таракан? А то свой инструмент не отыщешь.

– Сниму. Приедем к брату Хингану, и сниму. Хинган, он…

Договаривать не пришлось – они переглянулись, побледнели, грудастая остановила лифт, и только я их и видел. Поехал дальше в грустном одиночестве.

Зато на ярусе Хингана меня не ждали. Никаких засад, ни треска разрядников, ни воплей, ни запаха горелой плоти. Тишина, покой! «Все-таки жизнь в подлеске имеет свои преимущества», – думал я, шагая к его патменту.

Дверь отъехала в сторону, но я не двинулся с места, пока Хинган не поманил меня рукой. За дверью у него резак – такая штука вроде вентилятора с заточенными лопастями. Пятьсот оборотов в минуту и под напряжением, чтобы фарш не протух, а сразу поджарился.

Я вошел, и мы с Хинганом стукнулись браслетами. Потом – с Дамаском. Выглядели они неплохо – значит, успели отдохнуть. Дамаск в одном переднике, Хинган – в хламиде и с ожерельем на шее. Большое ожерелье, из крысиных клыков, и два – совсем свежих.

– Располагайся! – Хинган, с видом радушного хозяина, придвинул к столу тяжелое кресло. Кресла у него обтянуты крысиной кожей, пол застилают шкуры – когти, головы, стеклянные глаза, клыки, все, как полагается. На стенах – четыре черепа, тоже крысиных, и чучело манки. У потолка канат протянут с коллекцией хвостов, и к каждому пришпилена табличка – где убил, когда и при каких обстоятельствах. В общем, жилье у него уютное! И это только половина, есть еще второй такой же блок, и в нем Хинган хранит оружие и спит. По его словам, сон в арсенале глубок и крепок, как в юности в спальне инкубатора. Лучше всего ему спится у той стены, где висит огнемет.