Чтение онлайн

Скаф промелькнул над потоком, сделал круг и стал снижаться с солнечной стороны. Вскоре Хинган подвесил машину в ветвях раскидистого дерева – здесь мы находились в километре от земли и видели весь берег. Ветвь, торчавшая под нами, казалась толще четырех вагонов трейна, а на любом из листьев мы, все пятеро, могли бы улечься спать.

– У них шерсть на лице, как у манки, – с отвращением проронила Эри после недолгих наблюдений. – Не у всех, но у многих. Те, что явились к АПЗу, тоже были в шерсти.

– Это усы и бороды, милая, они растут у взрослых мужчин, – пояснил Дакар. – Те, что без шерсти, женщины и дети. Ты заметила, что у мертвой девушки не было волос на лице?

– Нет. Мне было страшно на нее глядеть. Такая огромная… и так близко…

Дакар кивнул с печальным видом и сообщил:

– У меня тоже росли волосы. Здесь и здесь. И кое-где в других местах.

– Неужели? – Эри коснулась его подбородка и щек. – Такие же, как у них?

– Точно такие же, и каждое утро приходилось их соскребать. А я ведь не был манки.

– Они тоже не манки, – поддержал инвертора Мадейра. – Примитивные люди, знакомые с одеждой, металлом и с огнем. И эти конусы из шкур… Это наверняка жилища.

– Вы правы, друг мой. Конусы – летние шалаши, а те, что в виде холмов – дома из бревен, засыпанные землей. Туда переселяются в холодное время и жгут огонь, чтоб обогреть жилище. И трубы… Раз есть трубы, значит, печи тоже имеются… Не такие уж они примитивные, эти ребята!

– Две трубы сейчас дымятся, Дакар.

– Кузница и мастерская горшечника. У одной землянки свалено железо, около другой – кучи желтой глины. А по краям костра развешаны горшки на железных треногах… Видите, такие круглые, закопченные?

Мы полюбовались на горшки, потом Хинган сказал:

– Пасть крысиная! В таком горшке можно сварить всех Охотников Мобурга!

– Запросто, – согласился я, и мы, дождавшись, когда Мадейра закончит съемку, снялись с ветки.

– На этот холм за речкой, – велел Дакар, показывая направление. – Местность вроде бы знакомая… по крайней мере, рельеф… Если я не ошибаюсь, там должны быть развалины дворца. Царский загородный дворец, в мои времена – музей… У вас есть музеи, Мадейра?

– Разумеется. В каждом куполе по одному.

– И что в них экспонируется?

– Везде одно и то же: чучело манки, чучело крысы, древняя книга из Отвалов, таракан и пара замороженных блох. Еще голограммы Пака и центральных районов других куполов с оригинальной архитектурой. Еще имитация тоннелей под городом – тех, что называют Старыми Штреками. Можно в них погулять и посмотреть видеозапись: манки едят Чогори, гранда Первой Алюминиевой… Запись, конечно, поддельная – один инвертор вашей Лиги постарался.

– И это все? Не густо! – разочарованно молвил Дакар и принялся расписывать, какие статуи, картины, чучела и книги хранились в их музеях.

Машина поднялась на холм, к развалинам. Здесь тоже было не густо: огромная площадка, засыпанная красновато-бурой пылью, из которой тут и там торчали зеленые стебли стометровой высоты, каменные глыбы и темные растрескавшиеся конструкции из чугуна – как оказалось, прутья дворцовой решетки. На одном из них устроилось двуглавое чудовище, тоже чугунное, в трещинах и величиной с наш скаф – такая же тварь, какую нам продемонстрировал Мадейра в тупике блюбразеров.

Дакар, видимо, вспомнил о том же и тоскливо вздохнул.

– Рельеф с двухголовым орлом, который вы нашли в метро… Знаете, Мадейра, что это было? Монета! Судя по размерам, российский рубль из моих времен.

О чем он толковал, никто из нас не понял. Монета есть монета – вещь абстрактная и существующая в виде цифр в пьютере и личном обруче. С нее голограмму не снимешь, руками не пощупаешь и ничего на ней не нарисуешь – ни двухголового чудища, ни задницы крысиной. Я сообщил об этом Дакару и в ответ услышал о металлических кружках и разноцветных бумажках с картинками. Нашу монету он назвал электронными деньгами – в его эпоху они тоже были.

Мы направились к центру города. Летели быстро, распугивая стаи черных птиц, круживших над руинами в таком количестве, что оставалось лишь удивляться, чем они кормятся в этой заваленной камнем пустыне. Цвет ее постепенно менялся: окраины были серыми и черными, затем появились бурые и темно-оранжевые пятна, которых становилось все больше и больше. Дакар объяснил, что на периферии стояли бетонные здания, обычно служившие жильем, а ближе к центру – более древние постройки из кирпича, который кое-где рассыпался мелкой оранжевой пылью. Глядя на эти свидетельства разрухи, он тоскливо вздыхал, мрачнел и оживился лишь тогда, когда мы добрались до реки.

Она была огромна, как и все водоемы в этом мире, – километров семьдесят в ширину, и по обоим берегам завалена камнями. Гранит из набережных, заметил Дакар, затем попросил Хингана направиться вниз по течению. В пяти или шести местах камней было особенно много; они торчали из воды, изъеденные временем, покрытые зеленью, укоренившейся в трещинах, и это было все, что осталось от некогда великолепных мостов. Здания по берегам реки выглядели лучше: их кровли рухнули, но чудовищно толстые стены еще поднимались где на один, а где на пару ярусов. Дакар называл их, Мадейра, снимавший местность своей голокамерой, записывал, мы с Эри и Хинганом глядели, потрясенные картинами разрухи и запустения. Этот древний город был таким большим! Все купола, сколько их есть на планете, могли поместиться на его территории – и, как утверждал Дакар, еще осталось бы место.

Слушая его отрывистые комментарии, я снова принялся искать причину свершившихся в прошлом перемен. Может быть, для наших предков, для людей-гигантов, планета была слишком мала? Мала для их городов и дорог, машин и жилищ, скудна ресурсами, которые поддерживают жизнь и цивилизацию? Может, они ощущали во всем недостаток – в энергии и плодородной земле, в воде и чистом воздухе, в необходимых металлах и местах для поселений? И вот, не в силах расширить жизненное пространство, они изменились сами и ушли с Поверхности… Почему бы и нет? Жизнь под землей гораздо спокойнее и сытнее, и всем хватает места, даже крысам.