Чтение онлайн

Все были счастливы; несчастлива одна Мария. Никто не замечал этого. Пожаловаться бы кому… Но кому и как пожаловаться? Вот хотя бы Паникратов, он, пожалуй, и понял бы ее, но разве ему расскажешь?

А ночь в этот раз была на редкость хорошей. На редкость радостным был рассвет.

Для чего такая ночь? Для счастья человека!

Для чего такой рассвет? Для счастья человека!

А день какой был — сплошное счастье!

И все не для нее… Для всех, но не для нее. Разве не обидно, разве не заплачешь от этого?

И Мария плакала, а ее никто из трактористок не видал плачущей. То-то удивились бы!

Расставшись с Марией, Паникратов понял, что ночь прошла, а настоящее утро еще не настало, через какой-нибудь час Трубецкой сам проснется.

Чтобы не тревожить никого, Паникратов опустился на скамейку у двора Трубецкого и только тут почувствовал страшную усталость. На пустынной дороге посреди деревни, как на базаре, толкались галки, кричали суматошно. Паникратов навалился спиной на изгородь.

…Роднев всю ночь колесил по лугам и полям вокруг Чапаевки, и, когда стало светло, завернул в деревню, надеясь поспать часок-другой у Трубецкого. У дома председателя он увидел сидящего на скамейке Паникратова, — голова у него откинута назад, фуражка на глазах, крепкий подбородок поднят вверх. Сначала у Роднева мелькнула нелепая мысль: уж не случилось ли какое несчастье, но, когда подошел ближе, понял — Паникратов просто спит. Роднев отвернулся, поднялся на крыльцо, осторожно стукнул, но в доме никто не проснулся, а проснулся от стука Паникратов. Он пошевелился, с трудом поднялся, потянулся, да так и застыл с поднятыми руками, удивленно уставившись на Роднева из-под надвинутого козырька фуражки.

— Василий Матвеевич! Скажи ты — на ловца и зверь бежит. С вечера искал тебя. Поговорить.

Василий растерялся; после ночной встречи с Паникратовым и Марией, после ночных блужданий по мокрым луговым тропинкам ему почему-то сразу пришло в голову, что Паникратов непременно заговорит с ним о Марии.

— Сядем-ка, Василий Матвеевич, сюда. — Голос Паникратова был радостный и, как давно уже не было в разговоре с Родневым, задушевный.

Роднев сел.

— Я вот что думаю, — начал Паникратов, — отобрать среди важенских строителей бригаду человек пятьдесят и послать ее на Былину, к нашим. Пусть покажут, как на Важенской гэс работают люди. А от нас, с Былины, выделим точно такую же бригаду и кинем ее сюда на такой же срок. Пусть приезжают, посмотрят, поработают здесь, а вернутся — расскажут, как на Важенке идет работа. Бригада важенцев будет учить народ на Былине, а бригада былинских строителей — учиться здесь. Сразу в двух местах учить людей — и там и здесь, а главное, рабочей силы нигде не поубавится, никому не обидно, не в ущерб. Даже если с Былины пришлем сюда и плохих работников, то здесь мертвого раскачают, наши не посмеют плохо работать, постыдятся.

Сначала Роднев безучастно смотрел на скачущих на дороге галок, потом повернулся к Паникратову.

— Интересно… Очень, знаешь, интересно. Надо попробовать.

— И медлить нечего, Василий Матвеевич, время идет к сенокосу. Сегодня начнем действовать.

— Хорошо. — Роднев встал, поднялся и Паникратов. — Отправляйся, Федор Алексеевич, сейчас же на Былину. Я здесь поговорю с народом.

— Еду, — Поспешно согласился Паникратов, подавая руку. — Завтра бригада будет готова.

— Нет, не завтра, а сегодня вечером, чтоб была здесь. К вечеру и на Былине будет бригада важенцев.

— Добро! — Паникратов повернулся и широко зашагал по дороге.

— Подожди! Куда ты сорвался? Лошадь у Трубецкого возьми.

Паникратов обернулся, махнул рукой:

— Не надо. Машину перехвачу. Быстрей доберусь.

Утром на берегу Важенки вокруг трехтонного «зиса» собрались Строители на митинг.

Спевкин, стоя в кузове, заменяющем трибуну, кричал:

— И мы лучших пошлем на Былину, самых лучших. Знай наших важенских!

— Не согласен!

Без труда раздвигая плотную толпу плечом, не отвечая на ругань и на легкие тычки в спину, пробирался к машине Левашов.

— Не согласен, невыгодно! — заявил он, подходя вплотную.

— Лезь сюда и скажи, почему не согласен.

Юрка Левашов взобрался в кузов, стал лицом к народу и для чего-то стащил с головы кепку.

— Не согласен, — повторил он, но уже не так азартно. — Это что ж получается — наших, скажем, пятьдесят работников на их пятьдесят менять… Да наш работник за двоих, а то и за троих былинцев сделает… Тут не баш на баш, а верный проигрыш.

Стоявший в первом ряду Степан Груздев, прижимая к усам кулак, выразительно покашливал и укоризненно глядел на Юрку, так и порываясь сказать: «Выскочил! Тут поумней твоей головы думали».

Неожиданно для всех Левашова поддержал Роднев:

— Я согласен с Левашовым.

Народ загудел удивленно.

— Да, согласен. Один на один — такая мена вас не устраивает. Всем известно — строители на Былине в настоящее время хуже вас работают. Я предлагаю послать на Былину не пятьдесят человек, а вдвое меньше, а от Былинской гэс потребуем все пятьдесят. Но уж тогда держитесь — ваши двадцать пять должны работать за пятьдесят. Наладим соцсоревнование между бригадами. Посмотрим: кто — кого. Былинцев, я думаю, это заденет за живое, им, конечно, не особенно приятно будет чувствовать, что два их работника равны одному строителю Важенки.

— Не уступим!

— Кто — кого!

— Два-адцать пять!

— Только давайте договоримся — честно помогать. Всему, что знаете, все, что сами умеете, покажите, научите!

— Согласны!

— Один на двоих!

— Тихо, товарищи! Я не кончил! А раз Юрий Левашов первый высказал, что обмен один на один несправедлив, то пошлем его бригадиром на Былину!

— Идет!

— Левашова бригадиром!

— Что отвертываешься?

— Он, ребята, как девка, расцвел!

— Значит, бригадиру Левашову поручаем сформировать бригаду на Былину!

— Ура-а бригадиру!

Юрка, все время стоявший рядом с Родневым, торопливо полез с машины; его сразу же окружили ребята — ядро будущей бригады.

Отодвинув парней, к Юрке подошел Яков Шумной, в тельняшке, с рукавами, засученными выше локтей. Он, усмехаясь, протянул Юрке обе руки, загорелые, с твердыми, как подошва, ладонями.

— Видишь это? — спросил он.

— Чего?

— Руки. Они такие же, как и у твоих ребят, не хуже. Так вот, в бригаде у былинцев каждый имеет такие две руки — сто рук в бригаде, а у вас — пятьдесят. Залетел, брат, высоко — один на двоих! Мы еще с вашей бригады спесь-то собьем.