Чтение онлайн

Карбас плыл вдоль лесистого берега, который казался золотой полосой. Белосельцев устроился на корме с Михаилом, ухватившим тяжелый руль. Анна закуталась в телогрейку, уставила в рубленую поперечину резиновый сапог, и у ее ног дрожала от вибрации черная лужица воды. Катя сидела на носу, ухватив руками бортовины, смотрела вперед. Волосы ее подымались от ветра. Вокруг головы по обе стороны синело море, отражались, как в стекле, белые облака, поднимались из воды розовые острова. Утки пугались стука мотора, начинали бить крыльями по воде, в белых бурунах неслись врассыпную.

Белосельцев чувствовал на лице тугой холодный ветер. Любовался Катей, которая казалась статуей, вырезанной на носу корабля. Ее порозовевшее от ветра лицо сочетало в себе прозрачное море, отраженное облако, золотой берег, утиную стаю и его восхищение и любовь к ней. И мгновенная счастливая мысль – сын, который у них родится, – все это в себе соберет. Чудную синеву, розовый, парящий над морем архипелаг, черную с белыми подкрыльями утку, которая, выгнув шею, летит над водой, проносит свое отражение. Катя словно угадала его мысль, обратила к нему сияющие глаза.

Они подплыли к тоне: рубленая избушка стояла на песчаном мысу. На отмели, залипнув килем в песок, стоял на отливе карбас. Якорь на длинном канате чернел поодаль, утонув на стеклянном мелководье. Море медленно подступало к берегу, выплескивая на песок плоские прозрачные языки.

Они выгрузили из лодки поклажу, пошли, высоко поднимая ноги, расплескивая светлые брызги, и навстречу от избушки залаяла собака, дверь отворилась, и рыбак, приземистый, грузный, в грубом вязаном свитере, стал смотреть из-под ладони, как они приближаются.

– А я гадаю, кого бог принес. – Рыбак обратил к ним красное, в морщинах и складках, лицо, на котором ярко блестели синие глазки. – Здорово! – протянул он руку. И Белосельцев, пожимая твердую, черную, в трещинах и буграх ладонь, подумал, что она похожа на еловый корень, из которого вырубают киль.

– Здорово, Макарыч! Это гости мои, постояльцы. – Михаил кивнул на спутников. – Хорошо поймали?

– Какой хорошо! Ветра нет! – рыбак мотнул непокрытой головой, на которой ветер, словно в ответ на его укоризну, поднял седой клок. – Едва ли что есть. – Он посмотрел на млечное тихое море, в котором, невидимые, повинуясь ветрам и течениям, двигались косяки, заплывали в расставленные водяные тенета.

В избушке было тепло, накурено, тесно. В ней были еще трое рыбаков, все немолодые, обветренные: один валялся на нарах в вязаных шерстяных носках, второй подслеповато втыкал иглу с дратвой в кожаную подошву, третий остругивал острым ножом белую чурку. Все разом воззрились на вошедших одинаковыми синими глазами.

– Хлеба привез? – спросили они у Михаила. – Лук кончился, догадался, нет, захватить?.. Заборщик когда приедет? Пять рыбин на льду лежат!

Михаил стал выгружать из сумки хлеб, связку лука, сигареты, коробки спичек, пару бутылок водки. Белосельцев оглядел избушку и ее обитателей.

На стене висело ружье. На черном изрезанном столе стоял закопченный чайник. У крохотного, пропускавшего белесый свет оконца валялась зачитанная книга. У печки все было завешено, завалено шапками, бушлатами, вязаными свитерами. На полу среди древесного сора лежал топор и свернутая, готовая к растопке береста.

– Гриша, ступай, отрежь рыбину гостям, уху сварим, – распорядился встретивший их, старший по виду, Макарыч, поднимая с нар худого, костлявого мужика, послушно протопавшего необутыми ногами к порогу, где стояли его сапоги.

– А ты, Федор Тихоныч, приготовь Михаилу снасть, пущай ее в село берет, ремонтирует, – приказал Макарыч другому, тому, что строгал деревяшку. И тот послушно поднялся, пошел выполнять указание.

– А мы с тобой, Кондрата, сходим в море, семгу посмотрим, – обратился Макарыч к маленькому, тачавшему сапог рыбаку. Тот кивнул, отложил неоконченную работу.

– Меня возьмите, – невольно вырвалось у Белосельцева. – Никогда не видел морские ловы!

Как и вчера, на ночном берегу, ему захотелось принять участие в артельной работе. Не быть соглядатаем, а потрудиться с ними на равных, добывая трудами хлеб насущный. Уставать, промерзать, возвращаться в промокшей одежде. Чтобы Катя поджидала его в натопленной избе, ставила перед ним тарелку с горячей ухой, наливала стопку водки. И их новая жизнь будет состоять из простых трудов, бесхитростных радостей, на берегу студеного моря, среди синеглазых поморов.

После рыбалки вернулись на тоню. К ним спешили на помощь. На руках, как уснувших младенцев, переносили рыбин в сарай, где на серых, отекавших глыбах льда покоились другие, пойманные прежде семужины. Они таинственно мерцали, окруженные туманными нимбами.

В избушке их ждала уха. Анна разливала раскаленную гущу по тарелкам, валила в миску розовые, распаренные ломти семги. Михаил откупоривал водку.

Выпили, держа маленькие стаканчики почернелыми негнущимися пальцами. Белосельцев почувствовал, как прянул ему в щеки жар, запылало лицо. Он стал хлебать сладкую, окутанную паром уху, отсекая ложкой сочные рыбьи ломти.

– А что! И оставайся, живи! – сказал Белосельцеву захмелевший Кондрата. – Дом купи и осядь! Вон бабушка Алевтина дом продает, к сыну в Мурманск поедет. Ты и купи!

– Ейный муж лодочник был замечательный. Половина карбасов, которая у нас ходит, им построена, – поддержал Макарыч предложение Кондраши. На его малиновом лице стеклянно мерцала седая щетина.

– А что, освой ремесло и работай! – поддакнул Михаил. – Инструмент остался, заказ есть, лес вокруг растет. Берись, работай!

– А хошь с нами рыбу лови! – Кондрата милостиво пригласил Белосельцева в артель, а сам зорко взглянул на бутылку.

– Ну что, со здоровьичком! – сказал Макарыч, поднимая скользкую чарку.

Белосельцев слушал, как рассуждают они о его, Белосельцеве, жизни, принимают в свой круг, уступают ему рядом с собой место среди приливов, отливов, семужьих ловов, деревенских домов и лодок. Был благодарен и успокоен. Кончены его метания, непонимание себя и людей, горькое, ядовитое саморазрушение. Он нашел, наконец, себя, обрел обитель. Завершение его блужданий и странствий – этот северный край, рыбацкая артель, его Катя, которая своей мудростью и любовью привела его к студеному синему морю.