Чтение онлайн

– Ну что, орденоносец, вспомнил? – Каретный схватил его за липкие волосы, отодрал упавшую на грудь голову, заглянул в лицо. – Куда отправил свою ненаглядную? Куда спрятал суку?

Белосельцев, удерживая свое помраченное сознание на грани обморока, протолкнул слова сквозь разбухшее горло:

– Ты – сука!..

Каретный раздвинул в длинной белозубой улыбке рот. Извлек из-под мышки пистолет. Сунул его вниз стволом и, не прицеливаясь, прострелил Белосельцеву стопу. Вместе с выстрелом, желтой искоркой гильзы, в ногу шибанул удар, словно в кость вогнали лом. Этот удар достиг сердца и остановил его. Белосельцев ушел в небытие болевого шока и пребывал там, покуда раздробленные осколки костей, размочаленные пулей мускулы толкали в сердце смертельные взрывы боли. И лишь когда эти взрывы сменились ровным, посильным для жизни страданием, сознание снова вернулось.

Белосельцев открыл глаза, когда по волосам и лицу его потекли холодные струи воды, а Васюта убрал ведро с расплесканным блестящим шлепком воды. Поставил ведро на землю, а Белосельцев, возвращаясь в ровное повсеместное страдание, в которое, как в простыню, было обернуто его изрезанное, исстрелянное тело, слабо подумал: ведро было предназначено не для роз, а для него, как орудие пытки, как способ ее продлить.

– Ну как? – придвинулся к нему Хозяин, жадно вглядываясь в Белосельцева, словно искал не признания, а признаки страдания. Он не желал пропустить ни единой конвульсии, ни единого стона, ни одной струйки крови, бегущей по мокрому телу. – Вы напрасно обрекаете себя на мучения. Скажите, где документы, куда вы отправили свою подругу, и мы сразу же вызовем врача, окажем вам помощь.

Его тело страдало все разом от огромной, распиравшей во все стороны боли. Страдали отдельные органы: расплющенные печень и почки, вспоротая на груди кожа, раздробленная пулей нога. Болела каждая кровинка, каждое кровяное тельце, ужасаясь общему, охватывавшему тело страданию. Он весь ухал, грохотал, звенел болью, как жуткая звонница с навешенными колоколами боли. Он был звонницей и колоколом. Окровавленный, в ремнях, качался в проеме.

Он понимал, что страдания будут длиться, и единственные, кто могут избавить его от страданий, были его мучители, обступившие его. К мучителям должна быть обращена его мольба, его страстный зов о пощаде, его ищущие глаза, чтобы больше не сверкал в пухлых пальцах Васюты маленький хромированный ножик, чтобы смуглая рука Каретного больше не тянулась под мышку к пистолету. Страшными усилиями, через слезы и стоны, он удерживал себя от этой мольбы. Побуждал себя смотреть на вялые розы, на жестяное ведро, на длинную полосу утреннего холодного солнца.

– Видит Бог, не хочу твоей смерти! – Каретный сменил Хозяина. – Ты мне интересней живой. С удовольствием посидел бы с тобой в каком-нибудь уютном баре. Повспоминали бы, как выводили танковый полк из-под Шинданта. По пути у доброй трети машин перегрелись моторы, и мы брали их на буксир. Но это как-нибудь после. А сейчас ты мне должен сказать, где кейс. Куда ты отправил женщину.

У Каретного на сером небритом лице проступал белый хрящ переносицы. Углы губ побелели, словно в них засохла известь. Казалось, под человечьим обличьем таится другое – птичье, рыбье, черепашье.

– Скажи, куда отправил женщину с документами…

– Блядь, – прошептал Белосельцев, так что слово было не услышано, а лишь угадано по шевелению губ. – Рваная блядь…

Каретный выхватил пистолет, сунул ему в плечо и выстрелил, вырывая сустав, выбрасывая вместе с пулей струю твердой крови, костяную крошку, шмоток живых волокон. Белосельцев стал умирать, но блокирующий механизм остановил сердце, погасил сознание, выдавил из орбит глаза, и вместо смерти он увидел сверкающий ротор шагающего экскаватора, который на огромной штанге врубался в пласт, поддевал и крошил его отточенными зубьями, и из черной кровавой дыры, где прошелся ротор, вылезали страшные хари, перекошенные морды, чавкающие клыки, и среди этих харь дергалось лицо Каретного, мелькали Хозяин и Васюта, и снова хари, кровавые морды, красные, из слизи и слюны пузыри.

– Ты меня слышишь?

Его снова окатили водой, задели лоб железным ведром. И он, захлебываясь, продрался сквозь бред. Завалил на спину голову с выпуклым клокочущим горлом.

– Ты слышишь меня? – Каретный, захватив в кулак волосы Белосельцева, потянул к себе его голову. Пальцем приподняв ему веко, заглянул в красный, с лопнувшим сосудом глаз, в блуждающий черный зрачок. – Где документы?

И Белосельцев, видя сквозь раздвинутое веко близкие пальцы и за ними склоненное к нему лицо Каретного, не в состоянии больше шевелить губами, выговаривать и выталкивать слова, одними зрачками, стекленеющим, немигающим взглядом произнес:

– Убью…

Из глубины его ожившего, сверкнувшего зрачка вдруг ударили страшные истребляющие калибры мощных орудий. Такая страшная сила прянула в Каретного из черного, посреди окровавленного глазного яблока зрачка, что он отшатнулся и на мгновение будто умер, распался бесследно, провалившись в черную дыру мироздания.

Вернулся в свет, не понимая, что это было. Увидел перед собой раненого человека. Выстрелил ему в мокрую, со слипшимися волосами грудь, проточив круглую, вскипевшую красным дыру.

– Ничего он не знает! – сказал Каретный, отходя от убитого, пряча пистолет в кобуру. – Уберите! – обратился он устало к Васюте. – Увезите, и чтоб без следа! – повернулся к Хозяину: – Мы опаздываем в Центр. Ваш доклад ожидают там с нетерпением.

Ополоснул руки в ведре с водой. Стряхнул брызги. Пошел за Хозяином к «Мерседесу», включившему свои водянистые габариты и рубиновые хвостовые огни.

Бездыханное тело с обрезками брезентовых ремней погрузили в багажник, предварительно подстелив прозрачную пленку, на которую продолжала стекать кровь. Машина с охранниками покатила по ведущему за город шоссе. Водитель включил кассетник с записью певицы Азизы. На перекрестке их увидел постовой и отдал, как старым знакомым, честь. Навстречу попалась небольшая колонна бэтээров, с опозданием поспевавшая в город, где уже прекратилась стрельба и над исстрелянным Домом продолжал подниматься серый дым.

Они проехали по оживленному шоссе, а потом свернули на узкую асфальтовую дорогу, окруженную лесом. Водитель огляделся по сторонам, отыскивая съезд. Нашел и углубился в лес по разбитой, с мокрыми ямами дороге.

Машина завязла в глине, стала выплескивать из ямины воду, ударять днищем о землю.

– Хорош!.. Стоп! – сказал охранник. – Амортизаторы лопнут!

Они остановились среди желтых орешников и ржавых, пронизанных солнцем дубов. Открыли багажник. Схватили вчетвером за обрывки ремней и выволокли, понесли в глубь леса провисшее, цеплявшее за землю тело. Кинули в заросли среди жухлой травы, корявых стволов и гибких ореховых веток. Молча оттерли ладони о древесные стволы, вернулись к машине. Пятясь, выбрасывая фонтаны грязи, машина ушла, и все стихло.

В осеннем лесу, на мокрой траве, освещенное бледным солнцем, лежало голое недвижное тело. Оно было мертво, остывало. На него мягко слетел желтый лист орешника, упало несколько холодных солнечных капель. Все клетки этого тела были мертвы, они начинали распадаться, отделяться одна от другой, превращаясь в несвязанные друг с другом химические элементы.

Но одна, последняя клетка, в области остановившегося сердца, еще продолжала жить. В ней бился и трепетал кровеносный сосудик, сжималось и расширялось ядро. В этом ядре, окруженном теплой оболочкой, гнездилась душа человека, удерживаясь в этом последнем прибежище.