Чтение онлайн

— Моя воля как барыни — поделиться прекрасным творением художника… нашего человека, — я дернула плечом: переборщила? Или, что более вероятно: эта сфера от меня настолько далека, что я способна лишь выдавать клише, как негодная журналистка интернет-газетенки с аудиторией пять человек. — Неважно, кто на портретах изображен и кто согласен их купить у меня — купец ли, граф ли, кто в моем доме видит их, кроме мышей и крестьян? Не изволите, я дам купцу…

— Премудрейший! Пошто ты не вложишь ум в головы дщерей своих! — воскликнул Павел Юрьевич.

— …Согласие. Еще раз прошу простить, что потревожила вас.

Если эти портреты представляют какую-то ценность, то я ни черта не понимаю в искусстве. Но я действительно ничего не понимаю в искусстве. Мазню, продукт маркетинга, я тоже не понимала, но могла оценить усилия специалистов по пиару и искусствоведов. В картинах, которыми были увешаны стены моего дома, на мой взгляд особенного не было ничего. Если бы хоть один портрет был прижизненным и единственным какого-то важного, заслуженного вельможи, но чтобы крепостной художник-самоучка так ценился — казалось странным. Или дело было в том, что одна из написанных им картин прославилась где-то в закутке столичной галереи, и заполучить остальные портреты стало уже определенным вложением в чувство собственной важности?

А было ли в современном мне маркетинге что-то новое или все опробовано веками?

Какая мне разница, подумала я, не спеша, с достоинством подходя к двери. Павел Юрьевич за моей спиной изображал приступ всеми доступными средствами.

— Елизавета… ох, Григорьевна! Не щадите вы старика! — взвыл он трубным гласом. — Десять тысяч грошей не дам. Десять не дам за один портрет. Всего Прошку мне отдадите?

Я не спеша обернулась, старательно скрыв торжество, и слегка наклонила голову.

— Пятнадцать за семь портретов. Но мне глянуть бы, что остальные. Семь, которые Прошкины, за пятнадцать беру не глядя. Простите, милая вы моя, но купец вас намерен надуть. — Он вытянул шею, как старая черепаха, нервно закрутил головой. — Воля ваша, но я бы поостерегся этой сделки. Как, говорите, фамилия того купца? Не помните? Преблагой с вами. Трошев? Кунгуров? — Я не нашла ничего лучше, как отрицательно помотать головой. — А кроме них никто в наших краях по картинам не мастер. Надуют вас, но, как я сказал…

— Я согласна, — очень устало, тоном, каким гламурная киса позволяла сделать себе одолжение, протянула я и так же гламурно махнула рукой. Мне показалось — напрасно, потому что глаза Павла Юрьевича округлились. Как бы эти жесты и тон не были тут признаком девицы легкомысленного образа жизни. — Право, Око я вам не продам, а картины — так жду вас.

Я вышла — выскочила, и за мной, беспрестанно кланяясь, словно его заело, спешил Лука.

— Матушка, барышня, что-то на вас нашло? — выдыхал он. — Что же делается, Преблагой нас помилуй?

— Тоже скажешь, что я не имею права продавать портреты предков? Так поведай, какой с них прок?

Лука выпрямился, сунул руку в бороду, на секунду застыл.

— Никакого, барышня. Так я и не про портреты. А как… подменили вас. Это же надо?..

Я вздохнула и направилась из дома вон. Подменили; не ты первый это заметил, но всем вам теперь с этим жить. Я рада бы опять поменяться местами с милой, видимо, недалекой, истеричного типа барышней, но это выше моих сил. Нам всем придется принять, что произошло, и вам это проще, потому что для вас только барышня внезапно ума набралась, а я в любой момент могу вспомнить блики солнца на высотках, запах асфальта после дождя, приглушенные голоса в салоне лайнера, надоедливый спам и уведомления нового приложения, которые я не успела отключить…

— Барышня?.. — Лука коснулся моего плеча и тут же отдернул руку. — И правда, что те портреты? Люди-то померли давно. А то деньги. А Око-то не продали барину зря…

— Вон пошел, — буркнула я, тыльной стороной ладони утирая слезу. Вот черт…

Разглядывая все вокруг как в тумане, я нащупала рукой тяжелую дверь и зажмурилась: солнце светило прямо в глаза, и рассмотреть, кто кинулся мне навстречу, удалось не сразу.

— Проклятая! Да будь она проклята! — раздалось злобное бормотание. Андрей? Я узнала сначала голос, остановилась, не понимая, как реагировать, да и надо ли? — Будь она проклята во веки веков!

Между нами заступил Лука, спешила еще какая-то дворня. Я проморгалась, выглянула из-за плеча старосты. Андрей, понурив голову, что-то проговорил.

— Ась? — рявкнул Лука, заслоняя меня от него еще пуще.

— Проклятая девка, — отчетливо произнес Андрей. — Воля ваша, барышня Елизавета Григорьевна, но коли я денег сам соберу, выкуплю и себя, и ее, и как брат вольный сестру вольную в монастырь отдам навечно!

— То-о тебе, — с облегчением замахал руками Лука. — На что тебе воля, ледащо? При барине-то поди как хорошо?

И в чем смысл этой душещипательной эскапады, пожала плечами я.

— Степаниду выкупи. Тридцать грошей, и она свободна, — посоветовала я. Жаль, конечно, но пусть лучше ей будет воля, чем Авдотье, которую я и сама, пожалуй, не стану забирать из монастыря, если согласится отец Петр. — Поехали, Лука. Дел много.

Дворня сверлила нас взглядами. Меня это не удивляло; скорее поразило то, с какой скоростью здесь разносятся слухи, и ведь искажаются не настолько, как это происходило у нас. Судя по реакции Андрея, он знал все либо ту самую важную часть, которая так его задела. Или — или ему тоже ни в чем не стоило доверять.

Мне стало немного полегче, когда мы подъехали к моим землям. До той поры мне казалось, что все люди Павла Юрьевича бегут за мной гурьбой, и что от них ждать, одному Преблагому известно. Лука ехал как ни в чем ни бывало, то ворча, что коляска под нами совсем старая и того и жди, отвалится колесо, то напевая себе под нос что-то, похожее на псалом, а я пыталась разобрать слова и с досадой поморщилась, когда он остановил лошадь и привстал, всматриваясь куда-то.

— Лука?..

— Что там, барышня? Али мерещится? — встревоженно ответил он. — А посидите-ка, я гляну. Ой, нехорошо.