Чтение онлайн

— Зачем прятаться? — наконец спрашиваю я.

— А ты зачем пряталась? — парирует он.

— Но у тебя… у тебя не было причины.

Его голос резок, как коса. — У тебя тоже.

Это несправедливо. Особенно когда это говорит тот самый человек, которого меня учили бояться.

Я изучаю его гораздо дольше, чем позволяют приличия, а он просто сверлит меня взглядом, прищурившись, почти свирепо, но я не могу остановиться.

— Ты… — выдыхаю я.

— …Не клубок змей, — заканчивает он.

Я качаю сестрой. — Нет. Совсем нет. — Возможно, дело в шоке, или в остатках яда, или в том, что я окончательно лишилась рассудка, но я произношу:

— Ты красив, Рейкер.

Он вскидывает бровь.

— Ты считаешь меня красивым?

— Снаружи — да.

Он вздыхает тем самым полным страдания вздохом, который я слышала и раньше, но видеть это… видеть, как он раздраженно прикрывает глаза, как напрягаются линии его идеальной челюсти…

Он морщится, словно его снова пронзила вспышка боли. По какой-то необъяснимой причине мне хочется, чтобы она ушла; я хочу отвлечь его.

— Должно быть, ты полон сожалений… умирая за кого-то столь незначительного, — говорю я легким тоном. Пытаюсь снова заставить его рассмеяться.

Но его голос звучит серьезно.

— Арис, — произносит он, и мое имя глубоким шепотом скребет по моим костям. — Ты раздражающая. И безрассудная. И идиотка.

— Спасибо…

— Но ты не незначительная.

Ты не незначительная.

Это едва ли можно назвать комплиментом. Это почти ничего не значит… но почему-то… это важно. Я чувствую прилив тепла.

Мгновение мы просто смотрим друг на друга. Его серые глаза… они как сталь в темноте. Как великолепный металл наших клинков.

— Ты милее, когда умираешь, — шепчу я. — Тебе стоит делать это чаще.

И в этот момент я впервые вижу, как Харлан Рейкер улыбается.

В груди теснит, дыхание перехватывает. Это лишь легкое движение, даже не полноценная улыбка, но я не могу отвести взгляд. Его зубы ровные и белые. В уголках глаз собираются морщинки.

— Что? — требует он ответа, и эта великолепная улыбка тут же рассыпается в прах.

— Ты улыбнулся, — выдыхаю я. — Жду, когда мир перестанет вращаться.

Он качает головой, уголок его губ почти незаметно дергается.

— А ты смешнее, когда я умираю, — говорит он, откидывая голову на каменную стену позади. Его глаза закрываются.

— Это потому, что я так счастлива.

— Неужели?

— Да. Не могу дождаться, когда этот меч окажется в моих руках.

При этих словах он открывает глаза.

— Ты понятия не имеешь, как обращаться с мечом такого размера, — говорит он.

— А вот это уже звучит двусмысленно, — парирую я.

Я не знаю, собирается ли он выругаться, рассмеяться или нахмуриться. Кажется, он и сам не знает, что делать.

Мои щеки вспыхивают. Не верится, что я это ляпнула.

— Ты умираешь, — говорю я, определенно «исправляя» ситуацию. — Ты этого не вспомнишь. — Я будто пытаюсь убедить саму себя.

Даже если он не умрет, при такой лихорадке всё будет для него как в тумане.

Я надеюсь.

— Если я умираю, — произносит он натянутым голосом, — и ты так в этом уверена, и так этим воодушевлена… тогда скажи мне, зачем ты это делаешь.

Его дыхание замедляется. Глаза то закрываются, то открываются. Я провожу большим пальцем по его запястью, нащупывая пульс. Он не такой сильный, как должен быть, но он есть. Возможно, ему нужно отдохнуть.

Или он действительно умирает.

Он смотрит на то место, где я касаюсь его руки, затем снова на меня. Я отпускаю его ладонь прежде, чем он успеет этого потребовать.

— Хочешь знать? — спрашиваю я.

Он кивает.

Я придвигаюсь вплотную. Он смотрит на меня так же внимательно, как я изучала его, хотя видел мое лицо бесчисленное количество раз за последние недели. Он смотрит так, словно больше никогда меня не увидит.

Когда я приближаюсь к его лицу, он перестает дышать. Я практически сижу у него на коленях. Я наклоняюсь еще ближе, чтобы прошептать свой секрет прямо ему на ухо.

— Я собираюсь убить богов, — говорю я, и мои губы касаются его кожи.

И в этот момент он замирает.

— Ты погибнешь, — ровно произносит он.

Я вижу, что он борется с подступающим сном. Борется, чтобы не отключиться. Он пытается сесть ровнее, но веки смыкаются сами собой. Он теряет сознание. Я отстраняюсь, оказываясь прямо перед ним.

Я пожимаю плечом.

— Всё в порядке. Я буду рядом с тобой, — говорю я, имея в виду насмешливую угрозу.

Это последнее, что он слышит перед тем, как забыться.

Рейкер спит весь день напролет, но он всё еще жив. Я знаю. Я часто проверяю, и тревога за него скручивает внутренности.

Пульс бьется слабо, но ритмично под моими пальцами, и облегчение волной проходит по груди. Я прикладываю руку к его лбу, проверяя температуру. Всё еще горит. Но всё еще жив.

«Пожалуйста, живи», — думаю я.

Не убирая пальцев с его лихорадочной кожи, я поражаюсь ему. Он похож на скульптуру. Бессмертные идеальны, но он… в нем есть опасная, поразительная красота. Жаль, что он прячет её за маской.

Могу представить, что он ненавидит свое лицо. Ненавидит, когда его называют красивым. И, должно быть, больше всего он возненавидел это, когда слова сорвались с моих губ.

Он должен жить. Обязан.

Но лихорадка усиливается. Если мы не найдем помощь, он умрет.

Есть травы, которые помогают при лихорадке. Моя мать заваривала их крошечные засушенные кусочки, которые хранились в жестяной банке и передавались из поколения в поколение, когда мы с сестрой болели. Не знаю, растет ли в Старсайде тот же сорт… но я должна попытаться.