Чтение онлайн

Когда я наконец добираюсь до руин на вершине холма, осознание того, что я только что совершила, обрушивается на меня всей своей тяжестью. Колени подкашиваются, и я оседаю на то, что осталось от белого мраморного пола; я тяжело дышу, руки дрожат. Только когда дыхание приходит в норму, я всем телом прижимаюсь к камню, а затем переворачиваюсь на спину и щурюсь на штормовое серое небо сквозь обломки потолка, разбросанные вокруг. Пульс заглушает все остальные чувства, он бьется так громко, будто заявляет:

«Я жива».

Я сделала это. Не верится, что у меня получилось.

Я преодолела первый этап. Я… иду на Отбор.

Я сажусь. Ветер со свистом гуляет между колоннами руин, заставляя покалывать пепельную дугу на моем лбу.

Это место слишком разрушено, чтобы понять, чем оно было раньше, но храм — самое логичное объяснение. Если не считать Великих Домов, единственные постройки из столь ценных материалов возводились лишь в честь богов.

Я нашла это место несколько лет назад, когда собирала всякий хлам. Поначалу мне хотелось во что бы то ни стало стереть его в порошок — просто назло им. Но когда камень оказался слишком твердым, чтобы на нем осталась хотя бы зазубрина, я попыталась его обобрать. Всё мало-мальски ценное вынесли давным-давно… но за массивным валуном мелькнуло яркое пятно. Край чего-то, похожего на картину.

Сама мысль об искусстве в мире руин… казалась нелепой. Но это напомнило мне, как много лет назад мы с сестрой находили полевые цветы — редкий росток среди пустоши. Искра надежды в темном месте.

Поэтому я возвращалась сюда каждый день в течение нескольких недель, сдвигая камень, преграждавший доступ к цвету, буквально по дюймам, пока, наконец, он не поддался, открыв моему взору пейзаж.

Я мгновенно узнала зазубренный горизонт, образованный горной цепью, похожей на зазубренный клинок. Я видела его не раз.

Здесь.

Я вытянула шею, заглядывая за стену, и увидела те же очертания. Это… была древняя картина с тем же самым видом. Но с тем же успехом на ней могло быть изображено совершенно другое место.

Потому что, если на этом рисунке всё пестрело зеленью и синевой — лесами, реками и долинами, тронутыми цветением…

То теперь я взираю на бесконечную грязь и пепел.

— Почему на той стороне осталась вся магия? — спросила я маму, когда мне было восемь лет, пока она расчесывала мне волосы (это был наш ежевечерний ритуал).

— У нас есть своя собственная магия, — ответила она, осторожно распутывая колтун.

— Правда? — спросила я, во все глаза глядя на неё через зеркало.

Она кивнула:

— У нас есть магия теплых носков, карточных игр у очага по вечерам, магия смеха и любви.

Я нахмурилась

— Это не магия. — Я бы гораздо больше хотела иметь дракона или волшебный меч из историй, которые она рассказывала перед сном. Тех самых, что ей когда-то рассказывала её мать.

— Это единственная магия, которая имеет значение, — сказала она.

Тогда я ей не поверила. Верю сейчас, когда уже слишком поздно.

С кряхтением я поднимаюсь на ноги, сапоги скользят по обломкам. Я прохожу вглубь руин, затем пролезаю между двумя обрушившимися стенами и запускаю руку глубоко в щель, пока мои пальцы не касаются ткани.

Я осторожно вытаскиваю свой покрытый пылью рюкзак.

У меня ушли годы на то, чтобы накопить достаточно денег, вырученных за сбор утиля, на эту простую сумку и всё, что в ней лежит: фляга для воды, кусок мыла, несколько полосок ткани для перевязки, иголка с ниткой, лоскуты и одна-единственная золотая монета, на которую я выменяла всё мало-мальски ценное. Это всё, что я смогла раздобыть, и мои лучшие догадки о том, что может понадобиться в пути.

Догадки — это всё, что у меня есть. Подготовка для любого, кто не является наследником Великого Дома, почти бессмысленна. Когда ворота закрылись, со всех наших книг о «той стороне» магическим образом исчезли чернила.

Все стихи исчезли. Все картины лишились красок, превратившись в пустые холсты.

Остались только истории, передаваемые из уст в уста, и я не сомневаюсь, что со временем истина в них исказилась. Всё, что у нас есть — это мифы и легенды. Даже наши знания о богах обрывочны.

Но наследники, чьи предки проходили Квестраль… у них есть самая свежая информация.

Если я смогу каким-то образом убедить Стеллана рассказать мне то, что он знает, тогда эти знания будут и у меня.

Я всматриваюсь в Найтфелл, пересчитывая караваны и изучая толпу. Даже если Стеллан не расскажет мне, с чем он столкнулся, довольно скоро… я узнаю это сама.

Я выживу в Отборе.

Я пройду сквозь те врата.

Я обязана.

И тогда я своими глазами увижу всё то, что должно было остаться скрытым. Я увижу Старсайд — мир, породивший тысячи легенд.

— Я сделала это, — повторяю я, на сей раз вслух, глядя в ту сторону, где когда-то стоял мой дом. Я чувствую неумолимую тягу к нему; боль и утрата зияют в моей душе открытой раной, словно часть меня всё еще там, стоит на коленях среди того пепла. — Я сделала это ради тебя.

Я бросаю последний взгляд на фреску, на мир, который когда-то существовал, и начинаю долгий путь вниз.

Улицы теперь забиты людьми — путешественниками, уже успевшими налакаться дешевого эля. Я иду в обход, через древнее кладбище, вдоль ряда заброшенных домов с провалившимися крышами, выцветшей обшивкой и давно выбитыми окнами. Каждый из этих соседей собрал вещи и уехал в разгар засухи в поисках еды и воды.

Я до сих пор помню, как годы спустя находила их караваны на дороге — разграбленные телеги. Их скелеты. Дети…

Я проскальзываю через задний ход, надеясь, что Стеллан в кузнице и не услышит меня, но натыкаюсь прямо на него: он ждет у самой двери, будто знал, что я струшу входить через парадную.

Стеллан тут же замечает мой рюкзак. Затем его взгляд встречается с моим. Я вижу в его глазах боль — он понимает, что я планировала это давно.

Я задираю подбородок:

— Не трать слова попусту. Я не передумаю.