Чтение онлайн

Вячеслав Михайлович, прослушав «Лето» и «Зиму» Вивальди в Верином исполнении, был просто в восторге и, как бы в шутку, поинтересовался у хозяина квартиры:

— Лаврентий, а ты не знаешь, Старуха к себе в ансамбль людей со стороны принимает? Я бы записался…

— Какой ансамбль? Это она одна играет, вообще одна. Только на барабанах у нее какая-то девочка… там написано, как ее зовут. Но я разговаривал с товарищем Тереховым, он сказал, что даже партию барабанов этой девочке Старуха лично показывала, а показывала просто потому, что не знает, как для барабанов ноты записываются. Зачем ей ты? Она и сама в одиночку со всем справляется…

Иосифу Виссарионовичу это исполнение понравилось не очень, но ругаться он стал совсем по другому поводу:

— Я, наверное, уже слишком стар, чтобы такую музыку слушать — но понимаю, что играет Старуха виртуозно. И мне вот совершенно непонятно, почему на пластинке не написано ее настоящее имя? Она что, стесняется?

— Вера Андреевна? Стесняется? — рассмеялся Станислав Густавович. — Да она, если это стране нужно будет, без стеснения в мужскую баню зайдет! То есть, если это стране действительно нужно будет, разумеется, а Советскому Союзу такое, безусловно, не нужно и нужно никогда не будет. Я тут как-то слышал, как она инженерам, которые какое-то оборудование поставить опаздывали, описывала их ближайшее будущее в случае, если те опоздание не наверстают…

— Тогда, я думаю, и на пластинке нужно написать настоящее имя той, кто эту музыку для народа исполнил.

— И написал, — добавил Лаврентий Павлович, — тут вторая пластинка еще есть, там исполняется музыка, которую вроде как она сочинила.

— Так чего сидишь с довольным видом? Ставь: ты-то, я вижу, ее послушать уже успел, а нас собираешься баснями кормить и рассказывать, какая у тебя соседка талантливая? Про ее таланты мы и без тебя знаем, а вот самим услышать… Ставь!

На самом деле Вера прекрасно понимала, что насчет виртуозности исполнения она вряд ли может потягаться даже с учениками Нади Новиковой, и поначалу предполагала, что исполнять музыку для записи будет кто-то другой, какой-нибудь профессиональный исполнитель. Но вот Миша Терехов, со своим хорошим музыкальным слухом, прекрасным владением им же разработанной аппаратурой, перфекционизмом, периодически внушавшим страх у окружающих, и терпением, больше свойственным какому-нибудь буддийскому монаху, действительно сотворил чудо. Вера каждую партию исполняла по несколько раз, и Миша из разных исполнений на своей машине «вырезал» самые хорошо звучащие отрывки. При записи «Баллады» дети, которым дали партию скрипок, ее отыграли четырнадцать раз — каждый раз хоть где-то, да фальшь допуская, но и из этого Миша сумел собрать «идеальную запись». Так что звучащему с пластинок «исполнению» могли бы позавидовать и многие известные академические оркестры.

Сама Вера при работе не могла понять, почему при исполнении «Лета» у нее перед глазами вставала какая-то странная девочка: вроде как и китаянка, но почему-то с английским именем. А вот «Зиму» в ее внутреннем представлении играли какие-то длинноногие девицы в вызывающе коротких юбках. То есть по нынешним временам вызывающе коротких, а когда Вера Андреевна в школе детей учила, там такие юбки школьницы старших классов через одну носили, так что «видимое внутренним взором» Веру не особенно напрягало, тем более с высокой блондинкой у нее четко ассоциировалось имя «Таня». Ну, всякие же бывают ассоциации в музыке, а тут вот «старость» почему-то вспомнилась…

Последствия этого «мелкого музыкального хулиганства» начали проявляться еще до выхода даже пробного тиража пластинок: во Владимирском высшем музыкальном училище появилась новенькая кафедра перкуссии, а заведующей кафедрой была назначена Оля Миронова. Правда семнадцатилетняя девушка было воспротивилась назначению, но Вера ее быстро переубедила:

— Оля, ты на ударных играешь лучше всех в мире…

— Вы все же ошибаетесь…

— Не ошибаюсь: таких ударных установок никто в мире, кроме как на вашем заводе, не делает — поэтому нигде в мире и музыкантов, на них играть умеющих, нет, а Саша сказал, что ты играешь лучше всех на заводе и вообще во Владимире. Так что у тебя и выбора-то нет: нужно твои умения подрастающему поколению передавать. А то, что в семнадцать лет ты уже станешь профессором…

— Я в профессора не гожусь, я же только музыкальную школу окончила, а профессорам нужно и высшее образование…

— Ну вот ты, как заведующая кафедрой, сама себе это высшее образование и дашь. Быстро дашь, и мы тебя сразу профессором и назначим. А теперь, когда домой вернешься, подбери еще преподавателей: я думаю, что на первый курс можно… и нужно набрать человек двадцать музыкантов, не меньше. Мне только из подмосковных школ уже семь заявок на преподавателей перкуссии подали — а где их взять? В стране даже на литаврах играть умеет человек хорошо если сто, а преподавать из этой сотни меньше десятка могут. Я уже не говорю о маримбе…

— С маримбами на заводе дела не очень идут, розового дерева из Гондураса у нас хорошо если на пару инструментов хватит, а палисандровые — у них звук не такой. Да и палисандра у нас маловато. А стеклянные делать — там столько работы, стеклянная по цене получается просто невероятно дорогой… мы их только две штуки и сделали, но первую, мне кажется, еще несколько месяцев допиливать придется. Там же стекло на самом деле сошлифовывать по микронам приходится!

— Вот, видишь — ты уже работать завкафедрой начала. Вопрос с деревяшками мы решим, со стеклом… это пока пойдет по разряду выпендрежа, и нам еще разве что парочки для студий звукозаписи на всю страну хватит. Так что второе тебе задание, после, конечно, подбора преподавателей — расписать мне потребности в иностранных материалах, и чем скорее, тем лучше. Ну а третье — ищи учеников!

— Вот с учениками проблем точно не будет, — улыбнулась девушка, — только на заводе я помогаю ударную установку десятку парней осваивать… Но они сейчас по ученической мобилизации, как их в училище-то перевести?

— Придумаем как, это уже вопрос не твоего уровня…

Вопрос с будущими учащимися был точно не в компетенции семнадцатилетней девчонки, пусть даже и назначенной заведующей кафедрой в музыкальном училище. И даже не в компетенции зампреда НТК: страна твердо встала на мобилизационные рельсы и выпускники семилеток поголовно мобилизовывались в промышленность. Ну и в сельское хозяйство, конечно — а вариант избежать такой мобилизации был только один: идти учиться в школу-десятилетку. Что привело сразу же к серьезному перекосу в системе образования: десятилетки были буквально переполнены. Не хватало самих школьных зданий, не хватало учителей. И если со зданиями вопрос был в принципе решаемый в достаточно короткие сроки (только за прошедшее лето было выстроено чуть меньше десяти тысяч новых школ), то с учителями стало совсем уже грустно.

Вера, один раз уже через такую ситуацию прошедшая, на очередном заседании Комиссии НТК попросила Валентина Ильича «передать в правительство» ее предложения по решению проблемы. Проверенное временем решение, хотя об этом никто, кроме самой Веры, и не знал…

Верино предложение Валентин Ильич озвучил как раз на «музыкальных посиделках», и — к его удивлению — оно вызвало дружный смех Струмилина, Молотова и Сталина.

— Не пойму, что в этом смешного… — недовольно пробурчал он.

— Не смешного, а радостного, — все еще лыбясь во все тридцать два зуба, ответил ему Вячеслав Михайлович. — В кои-то веки мы смогли что-то умное придумать раньше Старухи!

— И что же вы придумали?

— Вот именно то, что ты нам и предложил от ее имени.

— Лично меня удивляет лишь то, что суммы оплаты она предложила точно такие же, как мы в постановление проставили, — заметил Станислав Густавович, — но мы эти суммы три месяца… четыре высчитывали, а она…

— А она, небось, больше года считала, — поспешил развеять удивление госплановца Иосиф Виссарионович, — что ей еще было делать, сидя дома с грудным младенцем? Вот и насчитала… и теперь я думаю, а не выгнать ли с работы никому теперь не нужного товарища Струмилина?