Чтение онлайн

И воровскую политику у них проводили не люди с богатым уголовным прошлым, а исключительно выдвиженцы родов – их называли старейшинами. Распоряжения вождей клана не подлежали обсуждению, их выполняли так же беспрекословно, как приказы смотрящего где-нибудь в «чалкиной деревне». Их всех связывали невидимые нити, и как только одному из них угрожала какая-то опасность, удержать остальных не могли ни заборы локалок, ни колючая проволока вокруг заборов.

Возможно, Закир Буттаев со временем стал бы старейшиной рода. Для этого у него имелись все необходимые качества – воля, обаяние и безукоризненная родословная: его предки не ломались ни при царских генералах, ни тем более при партийных боссах. Но судьба распорядилась по-другому: в четырнадцать лет он пошел по малолетке за убийство. Закир прирезал сожителя бабушки, посмевшего влепить ей оплеуху. Причем он не собирался пускаться в бега, искренне считая, что совершил благое дело, и когда в отделении милиции седой капитан с отеческой укоризной поинтересовался: «– Что же ты натворил, сучонок? Зачем человека жизни лишил?» – Закир, не опуская черных глаз, гордо объявил:

– Я заступился за честь женщины.

В этих словах был весь Закир Буттаев, и мало что изменилось в его мировоззрении даже по прошествии двадцати лет. Несмотря на благородную седину, посеребрившую его виски, он оставался все тем горячим юношей, не способным идти на компромисс: если он любил – то пламенно, если ненавидел – то до мышечных судорог.

Волей обстоятельств он невольно стал вникать в сложную систему уголовных понятий. Незаметно для самого себя он не только принял установившиеся на зоне порядки, но сумел вжиться в них и за пятнадцать лет заключения одолел все ступени уголовной карьеры, побывав и «быком», и «пацаном», и «положением», и «паханом».

Тюрьма никогда не признавала национальностей, и в лагерной элите одновременно могли быть азербайджанцы и армяне, татары и русские, а потешу, когда в среде блатных оказался дагестанец, многие восприняли новость равнодушно. Лишь когда Закир проявил себя настоящим вором и на деле доказал, что тюрьма ему мать родная, и законные, отмечая его благие дела перед миром, предложили вступить в воровской орден, весь блатной мир России немного опешил: не бывало еще среди дагестанцев законных воров. И только когда со всех концов России в Пермскую колонию, где Закир отбывал очередной срок, полетели ксивы с одобрением; стало ясно, что он личность в воровском мире весьма уважаемая. Так что ни у кого не вызывало сомнений, что вором в законе он стал вполне заслуженно, хотя бы даже потому, что никто не мог вспомнить единственного случая, когда бы он действовал вразрез с понятиями. О таких говоряг душа у него чиста. Коронация Закира напоминала посвящение в рыцарское братство. Приняв сан коронованного вора из рук самых именитых законных, он обязан был изменить свое прежнее погоняло, и сходняк, где решалась его участь, дал ему второе имя – Большой. Новое погоняло должно было свидетельствовать о том, что с этого дня вор вступает в новую жизнь, которая должна решительно отличаться от прежней. С тех пор его величали не иначе как Закир Большой.

Закир Большой любил называть себя горцем, и совсем не потому, что зачат был на скалистых склонах Кавказа и юность свою провел среди снежных вершин. В горы из плодородных долин, как правило, уходили те, кто не желал идти ни на какие сделки с завоевателями, сохраняя при этом не только традиции отцов, но и их боевой дух.

Своей непримиримостью Закир Большой пришелся по душе русским законным, которые также не терпели банды беспределыциков, шатающихся по ночным улицам Москвы и сеявших сумятицу и разбой. Нет ничего хуже, чем «несанкционированные операции» бандитских групп, когда молодые отморозки в масках налетают на торговые точки и за несколько сотен баксов готовы перестрелять и продавцов, и покупателей. Три года назад на московском сходняке было решено дать Закиру Большому под контроль один из самых «беспредельных» участков Москвы – Центр, где крутились очень большие деньги.

По существу, подобное назначение было весьма серьезным испытанием: но Закир Большой только сдержанно улыбнулся, выслушав решение сходняка, и произнес:

– Харашо, я сдэлаю этот район абразцовым! Если жэлаэтэ, могу в руке принэсти уши асобенно нэрадивых.

Трудно было понять, говорил это Закир всерьез или шутил в духе янычарского аги.

Как бы там ни было, но скоро в курируемом им районе и впрямь установился порядок. Центр Москвы превратился в островок спокойствия посредине бушующего моря беспредела. И ментам оставалось только чесать затылки и недоумевать, что за таинственный воспитатель заставил бандитов Садового кольца уважать христианские заповеди «Не убий!» да «Не укради!». Им было невдомек, что все это дело рук Большого Закира, который никогда не признавал полумер. Уже через неделю он выявил всех беспределыциков и залетных, что портили лицо Центрального округа. Три шайки оказались состоящими из восемнадцатилетних юнцов, но, несмотря на подростковый возраст, за ними тянулся кровавый шлейф от Сибири до Москвы. Они успели «покиллерить» во многих крупных городах, где отстреливали финансовых тузов едва ли не за ящик водки. Парни, точно голодные шакалы, рыскали по оптовым рынкам, потрошили киоски и наводили такой шухер, что продавщицы отказывались выходить на работу, опасаясь напороться на приставленный к горлу нож. Закир Большой почитал уничтожение беспредельщиков за благое дело. Небитые и непуганые, они не имели понятий, не знали вкуса смерти, а потому им предстояло преподать суровый урок вежливости. Ведь входя в чужой дом, гости снимают шапку и отдают поклон хозяевам.

На время операции Закир удалился в Сандуновские бани. Первый звонок по мобильному телефону застал его в тот самый момент, когда он, обмотав смугловатое тело белой простыней, словно тогой, сделал первый глоток прохладного баварского пива.

– Слушаю!

– Первый пошел в лес, – сообщил далекий голос.

– Меня это устраивает, – произнес в ответ Закир.

Безобидная на первый взгляд фраза означала, что главарь шайки беспредельщиков был отвезен в лес и подвешен за ноги на толстом суку, а голова его опущена в бочку с водой под деревом.

Закир Большой любил спецэффекты.

Второй звонок застал его в тот самый момент, когда он возлежал на красивой блондинке и мерно работал тазом. Не сбавляя темпа, он взял трубку и произнес:

– Слушаю!

– Второй уехал за город.

И Только ему одному было понятно сообщение. Главаря второй банды зарыли на пустыре рядом с Химкинским кладбищем, где обычно хоронили неопознанные трупы.

Третий звонок потревожил его чуть позже: Закир лежал в джакузи, раскинув руки в стороны. Он дотянулся до бортика и зажал в ладони телефон:

– Клиент споткнулся…

Закир довольно улыбнулся. Все шло именно так, как он и планировал.

Третьего беспредельщика заперли в обшарпанной «шестерке», на которой бандиты-малолетки приехали покорять Москву, и столкнули с обрыва в Москву-реку.

Акции Закира Большого имели огромное воспитательное значение: кореши-беспределыцики, созерцая потрошенные тела своих подельников, невольно задавались вопросом: «Кто следующий?»

Если так можно было выразиться, Закир был чистильщиком, но таким основательным, что после него на ухоженном газоне рыночных отношений долго не появлялась сорная трава беспредела.

Закир Большой был одним из доверенных людей московского сходняка, и, когда чеченские кланы стали понемногу усиливать свое влияние в Москве, пытаясь оттеснить местных законных от самых лакомых мест, он стал одним из тех, кому путем переговоров удалось предотвратить большую войну. Закир прекрасно разбирался во всех тонкостях уголовного бытия, отдав «чалкиной деревне» пятнадцать лет, и между тем принадлежал к одному из самых авторитетных и уважаемых горских кланов. Именно эти два обстоятельства помогали ему подбирать нужные и правильные слова как для элиты российского уголовного мира, так и для старейшин своей общины.

Третьим в компании гостей был законный с воинственным погонялом Кайзер.

В миру его знали под куда более прозаическим именем – Максим Шубин. Кликуху свою он получил во время первой ходки, когда сокамерники выяснили, что его мать – чистокровная немка. Кроме немецкого, который, естественно, был для него родным языком, он неплохо владел английским, немного французским и, всякий раз попадая в тюрьму, расширял свои познания в философии Ницше и Шопенгауэра.

Кайзер сравнительно рано угодил за решетку, в неполные восемнадцать лет: он промышлял тем, что грабил старателей в поездах дальнего следования.