Чтение онлайн

У Алексея был, кроме меня, другой «фаворит». Хотя я себя его фаворитом не считал, да и молодой царь тоже не успел проникнуться ко мне «пиететом». А вот Фёдор Ртищев, став дворянином в шестьсот сорок пятом году, когда его отца Морозов вызвал в Москву, был приближен к Алексею, тем же Морозовым. Вероятно в противовес мне. И Ртищев Алексею понравился. Его поставили в «комнате у крюка», то есть во внутренних комнатах при государе и они с Алексеем быстро сдружились. Осенью тысяча шестьсот сорок шестого года Ртищев занял должность стряпчего с ключом, то есть дворцового эконома.

То есть, я старался царю показываться на глаза меньше, а Ртищева, наоборот, «засвечивали». Морозов, думаю, знал о моих предупреждениях,переданных Алексею Михайловичу, и старался отдалить больно умного крестника от главы государства.

— Да и Бог с ними, — думал я. — Мне бы только день простоять и ночь продержаться.

Думал, и тихо «ковал» своё будущее.

В январе сорок девятого года собор принял «Уложение», очень походившее на свод законов уголовного, гражданского и конфессионального права. Пава церкви сильно ограничили, розыск беглых крестьян объявили бессрочным. Моё предложение о введении земельного налога, не приняли. В марте Иерусолимский патриарх Пиасий назначил Никона митрополитом Новгородским.

Помимо всех официальных властей, царь Алексей Михайлович возложил на Никона наблюдать не только над церковными делами, но и над мирским управлением, доносить ему обо всем и давать советы. Это, как я знал из «прошлого» будущего, и приучило Никона заниматься мирскими делами. Подвиги нищелюбия, совершаемые митрополитом в Новгороде, увеличивали любовь и уважение к нему государя. Когда в новгородской земле начался голод, Никон отвел у себя на владычном дворе особую палату, так называемую «погребную», и приказал ежедневно кормить в ней нищих.

Примерно с начала сороковых, как я узнал недавно, царь Михаил Фёдорович в очередной раз задался целью создать армию нового строя. Денег на нововведение не было и царю посоветовали освободить от подати южные территории, такие как: Воронеж, Белгород и другие. Туда нагнали оставшихся в России после русско-польской войны тридцатых годов, немцев и заставили их строить полки по иноземному.

За почти десять лет такого «строительства» из призывных крестьян и «охочих людей» было сформировано войско, реагировавшее на команды и умеющее ходить строем, как линейным, так и колоннами.

Алексею Михайловичу, которому сие войско было представлено, оно очень понравилось и государь установил «солдатиков» во дворце и стал, периодически, ими «играться», заставляя маршировать по Кремлю и выполнять простейшие команды.

Когда царь приказал построить в Измайлово «плац», я понял, что есть повод отказаться от тяжкого бремени несения «около царской» службы. Я стал нахваливать «рейтар» и «пехоту».

— А ведь мои солдаты покрепче твоих казаков будут, — как-то за кофе с коньяком похвалился государь.

— В пешем строю — точно крепче. А в конном — это вопрос тактики и опыта. Мои казаки тоже умеют стройными линиями атаковать. Но в твоих, государь, войсках, правда твоя, порядка больше.

Царь зарделся, то ли от выпитого «горячительного» напитка, то ли от гордости.

Я всё чаще уезжал из Москвы на «свои» земли, наводя в «колхозах» порядок. Везде управляющими стояли голландцы, а на Ахтубинские земли я «навербовал» столько голландских крестьян отдавая им столько демель, столько они могли обработать, что к пятьдесят второму году в междуречной пойме образовалось восемь сёл. В каждом поселении было не менее двадцати дворов.

Чем выгодны было голландцы, так это тем, что они привыкли рыть каналы и ставить мельницы, даже на малых ручьях. Между Волгой и Ахтубой было столько места и возможности строиться, что голландцы-разведчики оценили эти места по достоинству и междуречье было заселено в два лета.

На Ахтубу перебралось много беглых крестьян, так как Алексей Михайлович, хоть и скрепя сердцем, выдал мне грамотку по которой следовало, что «выдачи беглых с реки Ахтубы нет». О сём мои глашатаи кричали на ежегодных ярмарках и просто на площадях крупных городков, попутно расхваливая тамошнее житьё-бытьё.

Житьё на Ахтубе было не сахар, но, по сравнению с другими регионами, земля там родила намного лучше, если понять почему.

Ахтуба речка «хилая» и пересыхала летом во многих местах однозначно. Пересыхала, пока голландцы не прокопали каналы, соединившие с Ахтубой Волгу. Заодно, таким образом, освободив земли от болот и паводков, бесконтрольно заливавших пойму. Тут ключевое слово — бесконтрольно. Когда я вместе с большой водой прибыл в верхнюю Ахтубу в пятьдесят третьем году, вывезя всех своих казаков, и сами казаки, видившие эти земли пять-шесть лет назад, были сильно удивлены.

Голландцы передвигались на них по каналам на узких лодках, как как в своей Голландии. Так же на сваях стояли домики, рыбные фермы, мельницы, цвели сады. Все эти земли мной были отданы в аренду: какие общинам, какие частным фермерам.

Так вот… В пятьдесят третьем году я полностью перебрался на Нижнюю Ахтубу на проживание. Это было известное мне по прежней жизни местечко, где когда-то давным-давно располагалась первая столица Золотой орды «Сарай». По крайней мере, так считалось в моё время. Я назвал это местечко Красный Яр, так как поставили городок на высоком левом берегу реки Бузан на слиянии её с Ахтубой.

Главная роль Красного Яра заключалась в том, как я мотивировал свои действия царю, чтобы «жители оного за разбойническими предприятиями донских казаков, кои из Волги в Бузан выходили, а оттуда проходили в Каспийское море… прилежно смотрели. И чтоб выходить им в море не давали». Так в грамотке, выданной мне российским самодержцем, и было написано.

Ожидая, что царь-государь обязательно ввяжется в войну с Польшей, на которую его подуськивало ближайшее окружение, я постепенно перемещал свои интересы — и себя любимого — как можно дальше от Кремля. Перевозил бесхозных «охочих» крестьян, наполнял территории сельскохозяйственным инвентарём и даже чернозёмом для собственных огородов, коего в Воронежской области было предостаточно. И каждая семья везла с собой гумус с той земли, на которой пахала.