Чтение онлайн

Кого же они еще казнят, изверги? Сердце стучало, заглушая слова приговора. Степан держал цепь, чтобы звон ее не мешал ему слушать. Насколько позволяла цепь, приблизившись к выходу, он неотрывно смотрел на помост.

Небольшое облако набежало на солнце, свет его больше не резал зрачки, все стало яснее взору, и Степан разглядел на помосте деда Панаса...

– Чуешь, Стенько, помыраю за правду. За одне мени журба, що не взял я в ту ничь черкасские стины!.. Тоди б мы им показали, де ракы...

Палачи повалили Панаса.

– Прощай, Стенько! – выкрикнул Черевик так, словно, вскочив в седло, собрался куда-то поехать.

– Прощай, диду! – хрипло ответил Степан.

Горло его сжималось.

Дело его казнили, душу его казнили на этой плахе.

За дедом взошел на помост Дрон Чупрыгин.

– Что ж вы глазеете молча, казаки, как домовитые головы нам секут? Али руки ослабли за сабли взяться? – спросил он у всей толпы...

– Кончать его! – крикнул Самаренин.

– Все помнишь, как я тебя плеткой по морде? – спросил его Дрон. – Прощай, Степан Тимофеич! – крикнул он.

– Да что ж вы стоите, народ?! – прорвался Степан. – И вас так же завтра порубят. Хватайте!.. Валите на плаху Корнилу...

– Колдуй, колдуй! Не возьмешь теперь больше! – в общем молчанье послышался голос Петрухи.

– Батько! Бисов поп настращал казаков проклятием! Злякалысь!.. – крикнул с помоста Максим Забийворота.

– А хай нас кляне патриарх! Не дадим губыть кращих товарищив! – неожиданно грянул старый Ерема Клин, сидевший в седле рядом с донскою старшиной. – Рубай домовитых!

Он выхватил саблю, но сзади его схватили сразу несколько рук, вырвали саблю, сорвали его с седла и потащили смелого старика к помосту.

– Руби ему руки и ноги! – приказал палачам Петруха.

– Знать, Стенька, крепко ты проклят. Нет нашей силы, – громко признал Ерема.

Ерему мучили долго.

«Хотят устрашить народ, – думал Степан. – Эх, каб сила, не так бы я их самих устрашил!.. А мы-то жалели казацкой крови. Тезка сколь говорил – показнить к сатане все старшинство... Каб жив был Наумыч, не допустил бы он казни такой. Войско целое поднял бы на старшину, нашел бы людей. Знать, убили его...»

– Тимофеич! – внезапно услышал он голос Наумова.

«Тезка! Жив! Не убит!» – безотчетной радостью промелькнуло в уме Степана, прежде чем понял он, что Наумов стоит на помосте среди палачей. Степан отрезвился.

– Наумыч!

– Нас показнят, а тебя не посмеют, Степан! Чую, что ты еще полетишь!.. Наберешь есаулов... не хуже... – Наумов уже барахтался, вырываясь из рук палачей, чтобы успеть сказать другу последнее слово: – Не хуже, чем мы!..

Свалка шла на помосте. Помощники палача отлетели прочь. Палач сам подходил к Наумову, но тот успел ткнуть его ногою в живот...

– Казни тогда, Тимофеич, всех... домовитых!.. – кричал Наумов. – Помстись... за своих... казаков...

Палачи одолели Наумова, повалили.

– Прощай! – крикнул он.

– Наумыч!.. Наумыч!.. – воскликнул Разин. Горе его опьянило... Удар топора в этот раз прозвучал у него в ушах, как выстрел из пушки.

– Прокляты вы, сучье племя! Боярские потаскухи! – со всей прежней мощью грянул Степан. – Распроклят весь город Черкасск! Пусть огнем погорит он за нашу казацкую кровь!.. Пусть ваши дети подохнут... Проклятые бабы ваши пусть преют и смрадом смердят вам в постелях!..

Толпа замерла.

Разин рванулся вперед, громыхнув железом. Он дернул цепь так, что шатнулся бревенчатый сруб церковного притвора и железный пробой сломался. Степан стал в дверях, потрясая оборванной цепью на истекающих кровью руках.

Громовой голос, страшный блеск его глаз, зловещее громыханье вырванной из стены цепи оледенили сердца толпы страхом.

– Расковался, колдун, – взвизгнул кто-то.

– Проклянет нас...

– Бежим!

И вдруг, обуянные страхом, люди бросились врассыпную с площади по дворам.

– Устрашились?! – рычал на всю площадь Степан, размахивая концом цепи и, в припадке отчаянной ярости, сам уже веря в неодолимую силу своих проклятий.

Он находил их, одно страшнее другого, призывая на головы домовитых все беды мира: небесный гром и болезни, безумье и нищету, слепоту и уродство, трусость, позор и бесчестье...

Петруха Ходнев опомнился первым. С десятком таких же лихих казаков он кинулся усмирять Степана. Они плескали ему в лицо ведрами холодную воду, били его по чему попало древками длинных пик, загоняя на место в церковный притвор. Но, весь в крови, встрепанный и пылающий, он продолжал клокотать, извергая проклятия.

– Буде казнить... Остальных гони в яму, – смятенно пробормотал Корнила, пряча в широкой ладони дрожащий седой ус.

Казаки окружили толпу оставшихся пленников и погнали ударами пик и плетей с площади.

В это время кто-то из молодых атаманских сынков сунул на пике горящий факел в лицо продолжавшего метаться Степана.

– Ба-а-тя-а! Ба-тя-а-аня! – услышал Степан пронзительный возглас Гришки из толпы угоняемых с площади разинцев.

Степан хотел ему крикнуть ответно, но вдруг поперхнулся и не мог больше выдавить ни единого звука из горла...

Окровавленные цепями большие, сильные руки повисли, и молча, без сил, опустился он на землю. Тотчас же шею его охватила веревочная петля, и его повалили.

– Кузнеца! Кузнеца давай живо! За шею его приковать... Эк, медведь, чуть всю церковь не своротил! – голосил Петруха.

Разину заклепывали железный ошейник. Теперь его приковали к стене так, что он не мог отойти даже на три шага и не мог во весь рост подняться...

Целых пять дней Степан сидел неподвижно и молча, в тяжком задумчивом оцепенении. Лишь на шестой день спросил он у звонаря, принесшего воду, что с Гришкой.