Шрифт:
ГОРЕНИЕ
Зимний вечер. Дрова, охваченные огнем как женская голова ветренным ясным днем.
Как золотится прядь, слепотою грозя! С лица ее не убрать. И к лучшему, что нельзя.
Не провести пробор, гребнем не разделить: может открыться взор, способный испепелить.
Я всматриваюсь в огонь. На языке огня раздается "Не тронь" и вспыхивает "меня!"
От этого - горячо. Я слышу сквозь хруст в кости захлебывающееся "еще!" и бешеное "пусти!"
Пылай, пылай предо мной, рваное, как блатной, как безумный портной, пламя еще одной
зимы! Я узнаю патлы твои. Твою завивку. В конце концов раскаленность щипцов!
Ты та же, какой была прежде. Тебе не впрок раздевшийся до гола, скинувший все швырок.
Только одной тебе свойственно, вещь губя, приравниванье к судьбе сжигаемого - себя!
Впивающееся в нутро, взвивающееся вовне, наряженное пестро, мы снова наедине!
Это твой жар, твой пыл! Не отпирайся! Я твой почерк не позабыл, обугленные края.
Как не скрывай черты, но предаст тебя суть, ибо никто, как ты, не умел захлеснуть,
выдохнуться, воспрять, метнуться наперерез. Назарею б та страсть, воистину бы воскрес!
Пылай, полыхай, греши, захлебывайся собой. Как менада пляши с закушенною губой.
Вой, трепещи, тряси вволю плечом худым. Тот, кто вверху еси, да глотает твой дым!
Так рвутся, треща, шелка обнажая места. То промелькнет щека, то полыхнут уста.
Так рушатся корпуса, так из развалин икр прядают, небеса вызвездив, сонмы искр.
Ты та же, какой была. От судьбы, от жилья после тебя - зола, тусклые уголья,
холод, рассвет, снежок, пляска замерзших розг. И как сплошной ожог не удержавший мозг.
1981
* * *
То не Муза воды набирает в рот. То, должно, крепкий сон молодца берет. И махнувшая вслед голубым платком наезжает на грудь паровым катком.
И не встать ни раком, ни так словам, как назад в осиновый строй дровам. И глазами по наволочке лицо растекается, как по сковороде яйцо.
Горячей ли тебе под сукном шести одеял в том садке, где - Господь прости точно рыба - воздух, сырой губой я хватал что было тогда тобой?
Я бы заячьи уши пришил к лицу, наглотался б в лесах за тебя свинцу, но и в черном пруду из дурных коряг я бы всплыл пред тобой, как не смог "Варяг".
Но, видать, не судьба, и года не те. И уже седина стыдно молвить где. Больше длинных жил, чем для них кровей, да и мысли мертвых кустов кривей.
Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него, и потом сотри.
1980
* * *
Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь склоняла чело.
Я был лишь тем, что ты там, внизу, различала: смутный облик сначала, много позже - черты.
Это ты, горяча, ошую, одесную раковину ушную мне творила, шепча.
Это ты, теребя штору, в сырую полость рта вложила мне голос, окликавший тебя.
Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровала мне зрячесть. Так оставляют след.
Так творятся миры. Так, сотворив, их часто оставляют вращаться, расточая дары.
Так, бросаем то в жар, то в холод, то в свет, то в темень, в мирозданьи потерян, кружится шар.
1981
СИДЯ В ТЕНИ
I
Ветренный летний день. Прижавшееся к стене дерево и его тень. И тень интересней мне. Тропа, получив плетей, убегает к пруду. Я смотрю на детей, бегающих в саду.
II
Свирепость их резвых игр, их безутешный плач смутили б грядущий мир, если бы он был зряч. Но порок слепоты время приобрело в результате лапты, в которую нам везло.
III
Остекленелый кирпич царапает голубой купол как паралич нашей мечты собой пространство одушевить; внешность этих громад может вас пришибить, мозгу поставить мат.
IV
Новый пчелиный рой эти улья займет, производя живой, электрический мед. Дети вытеснят нас в пригородные сады памяти - тешить глаз формами пустоты.
V
Природа научит их тому, что сама в нужде зазубрила, как стих: времени и т.д. Они снабдят цифру "1ОО" завитками плюща, если не вечность, то постоянство ища.
VI
Ежедневная ложь и жужжание мух будут им невтерпеж, но разовьют их слух. Зуб отличит им медь от серебра. Листва их научит шуметь голосом большинства.
VII
После нас - не потоп, где довольно весла, но наважденье толп, множественного числа. Пусть торжество икры над рыбой еще не грех, но ангелы - не комары, и их не хватит на всех.
VIII
Ветренный летний день. Запахи нечистот затмевают сирень. Брюзжа, я брюзжу как тот, кому застать повезло уходящий во тьму мир, где делая зло, мы знали еще - кому.
IX
Ветренный летний день. Сад. Отдаленный рев полицейских сирен, как грядущее слов. Птицы клюют из урн мусор взамен пшена. Голова, как Сатурн, болью окружена.
X
Чем искреннее певец, тем все реже, увы, давешний бубенец вибрирует от любви. Пробовавшая огонь, трогавшая топор, сильно вспотев, ладонь не потреплет вихор.
XI
Это - не страх ножа или новых тенет, но того рубежа, за каковым нас нет. Так способен Луны снимок насторожить: жизнь, как меру длины, не к чему приложить.
XII
Тысячелетье и век сами идут к концу, чтоб никто не прибег к бомбе или к свинцу. Дело столь многих рук гибнет не от меча, но от дешевых брюк, скинутых сгоряча.