Чтение онлайн

Вообще-то так было даже лучше. Ей легче дышалось, и она даже чувствовала известную гордость, которую не могла испытывать, сидя в кресле, как старуха.

Когда в гостиной никого, кроме нее, не было, Сара Сусанне могла позволить себе посидеть под портретом. Там она чувствовала, как над ней склоняется пастор, и ей не нужно было смотреть на себя. Мазки кисти. Их разговоры. Ей хотелось, чтобы этот портрет висел в мансарде и его видела бы только она. Но Юханнес и слышать об этом не желал. Он гордился портретом и показывал его всем при каждом удобном случае.

Сара Сусанне тосковала. Странно, что она находила для этого время, ведь у нее была тысяча дел. Она переходила от одного к другому. К тому, которое было неотложным. К тому, которое нужно было сделать в любом случае. Она управляла большим хозяйством, следила за всем, что требовало ее внимания. Так проходил день и наступала ночь. Она чувствовала усталость. И слабое удовлетворение.

Однако за всем этим скрывалась тоска. Или что-то другое Что-то более сильное. Что-то необъяснимо большое, которое грозило заполнить ее всю целиком.

Стоял август 1874 года. В гостиной торговца в Страндстедете было слишком жарко. Сара Сусанне встала, чтобы выйти в сад.

Он стоял в дверях спиной к ней, рукава рубашки были закатаны. Портьера наполовину скрывала его. Очевидно, только он один из всех гостей снял пиджак. Поднятая правая рука опиралась о притолоку, помогая удерживать равновесие его не очень высокой, плотной фигуре. Другая рука, со сжатыми пальцами, лежала на затылке. Она была похожа на раковину, окрашенную водорослями и морским песком. Темные вьющиеся волосы. Вечернее солнце просвечивало сквозь мочку уха, розовую на фоне зелени сада и словно украденную у ребенка.

Сара Сусанне точно знала, что раньше никогда не видела этого человека. И все-таки вздрогнула всем телом. Что-то в его спине, покатых плечах и затылке насторожило ее. Они как будто тянулись к ней. Была в них какая-то прикрытая одеждой обнаженность. Бессознательная чувственность. Спина. Которая не подозревала, что Сара Сусанне на нее смотрит. У Сары Сусанне появилось чувство, будто у нее в руках неожиданно распустился твердый, как камень, бутон. Будто ее коснулись сильные, но нежные лепестки.

Ее глаза не отрывались от него, пока он стоял у двери и не мог ее видеть. Она затаила дыхание. Наконец он обернулся.

Пол словно исчез у нее из-под ног. Она больше не чувствовала твердой почвы под ногами. Да наяву ли это? Или во сне? Кто знает. Он снял руку с притолоки. И подошел к ней. Голоса исчезли. Исчезло движение. Свет, проникающий сквозь любопытные стекла в двери веранды. Все отступило и перестало существовать. Потому что там стоял этот человек и смотрел на нее? И потому, что глаза этого молодого мужчины затеняли неправдоподобно длинные ресницы? Глаза под ресницами попытались сморгнуть его мысли. На лбу складки, вокруг рта морщины. Слишком глубокие. Ему было примерно столько же лет, сколько ей. А может быть, меньше.

На мгновение он словно забыл, что надо таиться. Неуверенность, смятение в глазах, руки. И тут же его рука сжала ее руку.

— Я не ошибаюсь? Конечно нет! Вы фру Сара Сусанне из Хавннеса?

Она услыхала свое "да", и тут же все разбилось. Это слово "фру". Ее охватил детский гнев, необъяснимая злость на этого человека, не пожелавшего сохранить ее мечту. Пусть мгновенную. Она глотнула воздуху и опомнилась.

— Разрешите представиться? Вениамин Грёнэльв из Рейнснеса.

— По-моему, мы с вами раньше не встречались? — как можно равнодушнее спросила она.

— Нет, и это не странно, я много лет жил в Копенгагене. Но я слышал о вашей семье и о Хавннесе. Теперь я буду работать вместо старого доктора в Страндстедете, — объяснил он.

— Вы живете в Страндстедете? — спросила она.

— Нет, в Рейнснесе. Во всяком случае, пока.

Он посмотрел на их все еще сомкнутые руки. И разжал свою, но она, словно из упрямства, снова ее схватила.

Сначала он удивленно заморгал длинными ресницами, потом посмотрел на Сару Сусанне и ответил на ее пожатие. Совершенно серьезно. Его большой палец задержался на ее ладони, после того как он уже разжал руку. Лицо осветила вежливая улыбка. Словно он только что увидел фруСару Сусанне из Хавннеса.

Один зуб у него был кривой, хотя и белый. Лицо гладко выбрито. Сара Сусанне подумала, что, наверное, именно поэтому она и обратила на него внимание среди всех этих усатых лиц, и учтиво улыбнулась в ответ. Поняв, что он привык к тому, что на него обращают внимание. Он был уверен в себе. Был из тех, которые не думают о том, какое они производят впечатление.

В семь вечера термометр за окном показывал больше двадцати градусов. И солнце стояло еще достаточно высоко. Сара Сусанне разглядела за спиной Вениамина Грёнэльва украшенный листьями портал. И в доме и в саду было много народу. Люди то просто стояли, то подходили друг к другу. Болтали о серьезных вещах и о пустяках. Взвизгивали высокие голоса, ворчали низкие. Гудели, словно ничего не случилось. Так оно, собственно, и было.

Из сада в дом вошли два господина. Один из них — телеграфист. Он низко поклонился Саре Сусанне. Другого она не знала. Он был в шляпе, лицо у него вспотело, и за разговором он все время подкручивал топорщившиеся усы.

— Я говорил, между прочим, когда старый пароход уводили на буксире, что мы еще увидим его на плаву. И оказался прав. "Трумсё" ходит как часы, восьмидневный рейс летом и двухнедельный — зимой. Единственное, что нарушает этот порядок, — регулярный рейс на Север один раз в месяц для охлаждения и осмотра котла. Скажу вам...

Когда они проходили мимо, Вениамин рукой, как щитом, прикрыл ее спину.

Появилась горничная с подносом, на котором стояли полные бокалы. Вениамин схватил два бокала, словно спасательный круг в открытом море, и протянул один Саре Сусанне.

— За ваше здоровье, Сара Сусанне Крог! — опять очень серьезно сказал он.

— И за ваше, Вениамин Грёнэльв! Наверное, вам у нас все кажется маленьким после такого большого города, как Копенгаген?

— Не скажите! Здесь прекрасно! А Копенгаген... я жил там, только пока учился, чтобы стать доктором.