Чтение онлайн

«Я никогда не буду его женой! Я никогда не буду его женой! Я никогда не буду его женой…»

В глубине ее души всевидящая химера, злосчастное порождение несуществующего проклятия, уткнулась мордой в передние лапы и зарыдала, оплакивая Авалон.

Авалон снился кошмар.

Маркус услыхал, как часто, прерывисто она дышит. Он посмотрел в ее сторону. Руки беспокойно перебирают одеяло.

Он лежал ближе всех к Авалон, а потому, подняв голову, сумел разглядеть ее даже под самодельным навесом, который смастерили для нее из лишнего тартана. Маркус отчетливо видел ее лицо.

Авалон спала, повернув голову набок, и дышала так тяжело и часто, что у Маркуса сжалось сердце. Ужасно было слушать, как она задыхается, сдерживая рыдания, погруженная с головой в призрачные страхи своего сна.

Маркус медленно приподнялся, откинув одеяло, и застыл в нерешительности. Если он разбудит Авалон, вряд ли она станет его за это благодарить. Но как же он сможет заснуть, слыша ее судорожное, полное непролитых слез дыхание?

А потому он так и замер, не сводя глаз с Авалон. В звездной ночи ее лицо казалось странным, неземным, нестерпимо хрупким. Гладкий лоб ее пересекли страдальческие морщины, губы беспомощно приоткрылись — совсем как у обиженного ребенка.

Как же она хороша, его нареченная невеста… и как трудно будет добиться того, чтобы она ответила ему согласием! Быть может, она никогда не согласится стать его женой.

Эта мысль, как ни странно, привела Маркуса в отчаяние. Авалон казалась ему непостижимым существом — сильная, но хрупкая; воин, но женщина. Сказочная фея, бьющаяся в силках своей судьбы. Маркус совершенно не понимал ее. И. все же сейчас, когда Авалон металась в кошмарном сне, Маркус вдруг почувствовал, что они близки, как никогда.

Потому что он хорошо знал, что такое кошмары. Дурной сон минет, развеется, непролитые слезы высохнут, и завтра утром Авалон будет так же горда и упряма. Маркус должен был признать, что ему это даже нравится.

Но гораздо ближе казалась она ему сейчас, погруженная в муки собственного ада. Стало быть, даже леди Авалон, живое воплощение легенды, — обычная женщина, и ее, как всякого человека, преследуют свои демоны.

Маркус дорого бы дал, чтобы спасти ее от этих демонов.

Наконец Авалон обмякла, стихла, лицо ее прояснилось, дыхание снова стало ровным и сонным. Зато Маркус обнаружил, что никак не может заснуть.

Наутро все было так, словно минувшая ночь ничем не отличалась от остальных. Авалон в угрюмом молчании сидела перед Маркусом на спине его жеребца и смотрела, как меняется окружающий их пейзаж. Горы становились все выше, лес густел, и все больше встречалось в нем сосен и елей.

Время от времени Маркус снимал руку с ее талии, чтобы перехватить поводья. И тут же обнимал ее другой рукой — так небрежно, словно занимался этим всю жизнь. Впрочем, Авалон теперь тоже казалось привычным прикосновение его руки.

Скоро, очень скоро они доберутся до замка Са-вер. Авалон не могла сказать точно, как далеко им еще ехать до родового гнезда Кинкардина. Хэнок был настолько осторожен, что ни разу не привозил ее в Савер. Лишь сейчас Авалон поняла, что он знал, наверняка знал, что пикты были подкуплены. Только этим можно было объяснить многие его поступки.

Например, то, почему он так много времени проводил в отдаленной деревушке, где жила Авалон под присмотром нескольких его доверенных людей. Деревушка тоже принадлежала Кинкардинам, но стояла на самой границе их владений, а соседними землями владел союзный клан — стало быть, в случае нападения им было куда бежать.

Хэнок никогда, ни на минуту не забывал об опасности. Он часто уезжал в Савер, ведя обычную жизнь лэрда и скрывая ото всех свои поездки в деревушку. Он ни разу не брал с собой Авалон. Как же она страшилась его частых и всегда неожиданных визитов!

Впрочем, замысел Хэнока сработал как нельзя лучше. Прошло целых шесть лет, прежде чем слухи о том, что Авалон жива, просочились в Англию. Еще год англичане потратили на то, чтобы отобрать ее у Хэнока. До тех пор все считали, что Авалон была убита, погибла вместе с отцом и другими обитателями замка Трэли. Тела ее так и не нашли. Решили, что оно сгорело дотла во время пожара. Сама Авалон узнала обо всем этом, только когда вернулась в Англию.

Она всегда искренне считала, будто всем известно, что она живет в захудалой горной деревушке, — и всех это устраивает. Именно это внушил ей Хэнок. Между тем одни лишь Кинкардины знали, что дочь Жоффрея де Фаруш жива.

Как же разъярился Хэнок, когда англичане потребовали ее возвращения! Он и не думал отпускать Авалон, покуда она не станет женой его сына и окажется навеки привязанной к клану Кинкардинов.

— Твой отец, должно быть, вне себя от радости, что ты вернулся домой, — вслух сказала Авалон, нарушив лесную тишину. И подумала: «Каково-то будет снова встретиться с Хэноком?»

— Понятия не имею, — помолчав, отозвался Маркус. — Он умер почти год назад.

— Почти год?! — Авалон никто об этом не сказал. Никто! Просто невероятно!

— Ну да. — Маркус помолчал, давая ей время свыкнуться с этой мыслью, и добавил: — Мне сказали, что его последние слова были о тебе.

С губ Авалон сорвался едкий смешок.

— Полагаю, что-то вроде: «Не забудь похитить свою невесту».

— Что-то вроде того, — согласился Маркус.

На самом деле Хэнок не говорил ничего подобного. Судя по тому, что рассказали Маркусу, отец заболел неожиданно и скончался так быстро, что к нему даже не успели позвать лекаря. Один из старых дружков Хэнока отправил Маркусу письмо с сообщением о смерти отца, требуя, чтобы он немедля вернулся из Святой Земли и возглавил клан.

И когда Маркус вернулся, тот же старик за кружкой виски рассказал ему остальное. Перед смертью Хэнок говорил о леди Авалон — говорил так, словно она была рядом; называл ее своей славной девочкой и твердил, что у нее, дескать, все будет хорошо — ведь она научилась всему, что должна была знать. Хэнок не сказал впрямую, что стыдится того, как с ней обращался, но рассказчик считал, что в глубине души старый лэрд раскаивался в своей жестокости.

— Мне кажется, он очень любил тебя, — вслух сказал Маркус и почувствовал, как она словно окаменела.